"КАКОЙ  МЕРОЙ  МЕРИТЕ..."

ОБ ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ
 В НОВОМ РОССИЙСКОМ ПРАВОВЕДЕНИИ И ПУТЯХ ИХ ПРЕОДОЛЕНИЯ

Отказ от принципов марксизма-ленинизма как "единственного объективного научного мировоззрения" поставил постсоветскую российскую академическую науку перед необходимостью спешного поиска нового идейного кредо и соответствующей методологической ориентации. И хотя большая часть научных дисциплин в принципе не нуждается в каком-либо однозначном идеологическом прикрытии существа собственной академической формы, тем не менее, с правоведением всё обстоит как раз наоборот: именно идеология (если не в политическом, то, во всяком случае, в правосознательном смысле этого слова) определяет здесь все основные  критерии искомой гносеологической фигуры. 
Говоря о "безыдейном" российском правоведении, мы бы, тем не менее, определили его чисто технически как "постмарксистское". Постмарксизм в данном случае—  это не столько нечто, творчески развивающее марксистскую традицию, сколько состояние "вакуичной оставленности", когда марксистская идея как бы испарилась, а созданная ей форма встала перед необходимостью  выбора нового идейного наполнителя. Сущность такого постмарксизма проявляется, в частности, в специфических затруднениях представителей старой советской академической традиции— при всём их подчас искреннем духовном неприятии марксизма-ленинизма— освободиться от чисто марксистского стиля "научного" мышления. Особенно рельефно внутренние противоречия постмарксистской ментальности проявленных именно в области теоретического правоведения,— т.е. там, где сам процесс научного исследования теснейшим образом связан с манипулированием "идеологическими материями".
В качестве примеров, иллюстрирующих данную проблему, приведём два относительно новых учебных пособия для студентов-юристов, изданных в Москве, в 1994 году, книгоиздательством "Юрист". Это— "Общая теория права и государства", созданная группой авторов (всего— 12 человек) под редакцией академика РАЕН В.В.Лазарева и "История государства и права России" академика МАН Высшей Школы И.А.Исаева.

"Общая теория государства и права"— первая фундаментальная попытка представить теоретические основы государственно-правового строительства вне норм господствовавшего до недавнего времени в российской науке марксистского официоза. Вероятно, по замыслу авторов, данная книга должна представлять собой не просто рядовой учебник права, но некий "краеугольный камень", на котором — как на научно-обоснованном своде новых идейных приоритетов в области правовой культуры— должно строиться здание российской правовой государственности. Однако же, идейные приоритеты, провозглашаемые авторами, на деле являются фантомами кризисного постмарксистского мировоззрения, лишёнными не только реальной идейной почвы (в смысле включённости в живую ткань системы традиционно  сложившихся нравственных  норм общества, в данном случае— русского), но и конкретики чисто инструментальной применимости в условиях России как конкретного исторического феномена.  Ориентация авторов книги на отвлечённые "ценности мирового сообщества" совершенно неправомерна в ситуации, где речь идёт о необходимости "опоры на собственные силы", ибо лишь в последнем случае общество в состоянии стать правовым в реальном смысле этого слова. Ведь ещё классические римские юристы (авторитет которых, кстати, во многом способствовал формированию в Западной Европе того, что сегодня называется "правовым обществом") считали, что "не на основании общего правила должно устанавливаться конкретное правомочие, но на основании конкретных правомочий создаётся общее правило" (Д.50.17.1. Павел).
С другой стороны, авторская ориентация на "ценности мирового сообщества"— т.е. ценности, по крайней мере в принципе своём, идеалистические (ибо Запад как законодатель данных ценностей формально не является атеистическим обществом)— парадоксальным образом совмещается с утробным истматом, материалистически-классовый дух которого насквозь пронизывает концептуальный базис "Общей теории права и государства". В результате мы имеем образец некоего постмарксистского истмата с "общечеловеческим лицом". Этот, как мы уже говорили, фантом получает даже своё техническое определение, представляясь авторами как некая разновидность естественного права, восходящая к т.н. "социалистическому естественному праву"(?!)— т.е. советской правовой системе, которую якобы наследует и которую должна творчески развивать постсоветская Россия. 
Основы системы постсоветского естественного права (т.е. правовой системы новой России) авторы пытаются выводить в основном из кантианства, усматривая в теоретических формулировках кенигсбергца оптимальное представление самой идеи естественного права в его универсальном, "общечеловеческом" смысле. Однако же, как здесь не вспомнить, что мода на Канта в либеральных кругах советской академической элиты возникла ещё до перестройки, и— в каком-то смысле— именно попытка подменить в "логике" истмата изначально присущее ему гегельянство кантианством привело к идейному краху сначала истмат, а затем и сам диамат: иными словами, официальный марксизм-ленинизм приказал в России долго жить, освободив место под солнцем новым приоритетам. 
Значит ли это, что в подобной роли сегодня действительно может выступить кантианство (в "русском" его варианте)? Вряд ли, а говоря точнее— конечно же нет! Нет, поскольку философия Канта является в сущности своей вовсе не выражением универсальных аксиом (в том числе— и в области нравственной и правосознательной), но лишь отражением мировоззренческих ценностей социально замкнутой, изолированной протестантской общины. Другое дело, что в самом протестантизме содержится претензия на универсальность, из которой исторически происходит претензия на "общечеловеческое значение" западной буржуазно-либеральной идеи, оформившейся и набравшей потенциал именно в протестантских странах. Во всяком случае, ясно одно: ценности протестантизма нравственно неприемлемы для России— страны православного культурного круга, и эта неприемлемость доказана, в частности, крахом коммунистического мировоззрения, восходящего к тому же протестантизму (в данном случае— в форме гегельянства). 
Далее, находясь в рамках узких европоцентристских правосознательных ориентаций, авторы книги— вслед за цитируемыми ими западными авторитетами— незаслуженно упрощают характер правовых систем неевропейского происхождения, а дальневосточным и некоторым африканским культурам и вовсе отказывают в наличии таковых (т.е. здесь, якобы, идея права вообще отбрасывается). Зато, как мы уже говорили, выделяется совершенно фиктивная семья "социалистического права" (впрочем, подобного рода "семью" выделяет и западное правоведение, нормам которого пытаются схоластически следовать авторы учебника).
В конечном итоге, после прочтения всей книги читатель вряд ли обретёт какую-либо реальную ориентацию в сложной материи правовых и политических вопросов, ибо тот фиктивный компромисс— и идейный, и методологический,— предлагаемый авторами, никак не может послужить солидным фундаментом к подлинному оперативному правосознанию. Примитивная материалистическая зацикленность на "человеке" и игнорирование идеалистической (или религиозной) стороны во всякой социально-значимой форме правосознания ведёт авторов учебника к тому самому внутреннему "правовому нигилизму", от впадения в который они сами формально предостерегают читателя. 
Впрочем, правовой нигилизм—  это порок вообще всего "социалистического естественного права", от волюнтаристических принципов которого следует отказаться раз и навсегда. Только в обращении к правовым традициям тысячелетней исторической России— во всём их многообразии, пронизываемым, однако, единой мерой справедливости как она представлена в религиозно-исторической генетике нации— состоит средство обретения новым российским обществом не просто статуса (и характера) "правового", но правового в исторически-легитимном смысле этого слова.

"История государства и права России" также, в принципе, может быть отнесена к сочинениям постмарксистского характера, хотя в данном случае противоречия здесь не столь кричащие, как в "Общей теории права и государства". 
Монография И.А.Исаева, с другой стороны, удивляет своей "безвкусностью", а именно— неким тотальным отсутствием авторской позиции. И хотя изначально в книге заявлено, что в настоящем случае "излагаются только историко-правовые факты и явления", подчёркнутая безыдейность изложения не то, что бы раздражает, но как-то фундаментально дезориентирует, а точнее— не позволяет уловить живой сути представляемого материала. Являясь, фактически, курсом лекций, в своей "идейной сущности" книга представляет собой нечто вроде справочника— механического набора безликой информации. Подобный отвлечённо-описательный подход вряд ли оправдан в обстоятельствах работы с историческим материалом, поскольку история (а тем более— государства и права) является, всё же, дисциплиной гуманитарной, а не точной.
Механистический (а вовсе не научный) подход к теме обусловил и то, что автором фактически пропущен такой важный аспект в государственно-правовой истории России, как византийское влияние (к примеру, не упомянуто ни одного византийского правового документа, реципированного отечественной традицией). И это при том, что российское государство  всегда считалось историческим наследником Византии! Кроме того, совершенно не поднимается тема динамики исторического взаимодействия права России и близких ему, в некоторых случаях, германской и романской правовых систем (не говоря уже о сопоставлениях с системой англо-американского права). Таким образом, совершенно остаётся невыясненным подлинный исторический профиль российской государственной и правовой системы— системы во многом уникальной, если её рассмотреть в координатах сравнительного анализа.
Пожалуй, наиболее удачно автором подан раздел, касающийся советского периода истории российской государственности, поскольку здесь присутствует не только обилие фактического материала, но и реальное авторское "включение" в существо самой проблематики (во всяком случае, на уровне профессионального ощущения объекта исследования). С другой стороны, вероятно именно многолетнее профессиональное отождествление с косной (а в сущности своей— бездуховной)  советской нормативностью и поставило автора в такую ситуацию, когда— при всём стремлении осмыслить историю предмета по-новому— "груз былого" не позволяет обрести творческой интуиции нового инспиративного блеска, и в итоге вместо истории государства и права России мы имеем справочник по историко-правовым фактам и явлениям.