Владимир
Видеман
E-mail:
info@imperativ.net
Новый
российский прагматизм:
в
чем он?
"В
общем, реально говорить о том, что сформировался треугольник
отношений – Россия – Америка – Европа, в котором сложилось
согласие по основным вопросам, но есть и расхождения. Причем
я думаю, что сегодня расхождения между Россией и Европой и
Россией и Америкой являются меньшими, чем между Америкой и
Европой"
Сергей
Рогов, директор Института США и Канады РАН
Говорят,
что политика — это искусство компромиссов. В таком случае,
большая политика — искусство больших компромиссов. В этой
истине мир с особой наглядностью убеждается сегодня, в разгар
иракского кризиса, когда на карту поставлены не только интересы
отдельных государств, но и перспективы всей архитектуры нового
мирового порядка в целом. Кто и как впишется в этот порядок
— вопрос относительного будущего, но ни для кого не секрет,
что ставки делаются уже сейчас.
Правительство
Путина до сих пор достаточно удачно действовало в контексте
сложных политических интриг, сопровождающих становление новой
геополитической реальности, сохраняя при этом открытые отношения
практически со всеми участниками глобального политического
покера — от Соединенных Штатов и европейских держав до арабских
и дальневосточных стран. Этот гибкий курс Кремля аналитики
уже окрестили "новым российским прагматизмом".
Тем
не менее, первые бомбы, упавшие на Багдад, вынуждают Москву
конкретизировать свою международную позицию. В то время как
официальный Кремль до сих пор колеблется, стараясь сохранить
наработанный status-quo, российское аналитическое сообщество
и обслуживающие его СМИ резко разделились в отношении возможных
приоритетов. Основная "линия фронта" здесь проходит,
упрощенно говоря, между сторонниками про-европейской и про-американской
стратегии России. Но это — именно упрощенно говоря. Мы же
постараемся более обстоятельно взглянуть на ситуацию, когда
за деревьями все-таки видится лес.
Не
секрет, что сам нынешний глава российского государства изначально
позиционировал себя как "хороший европеец": опыт
его жизни в Германии, владение европейскими языками и близкие,
дружественные отношения с немецким канцлером и британским
премьером позволяли говорить об усилении европейского вектора
в политике путинской России. Однако после провала голосования
в СБ ООН и начала боевых действий англо-американской коалиции
в Ираке Единая Европа фактически развалилась, обнаруживая
тем самым эфемерность самого понятия общеевропейского единства.
В
принципе, это не было откровением для самих европейцев, привыкших
к периодической конфронтации своих политических элит. "Европейский
концерт" — очень сложное понятие, не имеющее явно выраженного
профиля и базирующееся на серии краткосрочных компромиссов.
Такому положению вещей в немалой степени способствует историческая
разделенность европейских наций по этно-культурно-религиозному
признаку, когда каждый считает, говоря словами Юлия Цезаря,
что "лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме".
Весьма
показательно, что все попытки централизованного "римского"
объединения Европы приводили к становлению на континенте режима
единоличных диктатур - от наполеоновской до гитлеровской.
И, кстати говоря, геополитическими полюсами противостояния
этим диктатурам всегда являлись европейские аутсайдеры (с
географической точки зрения) — Россия и Британия. В этом смысле
можно говорить о долгосрочном стратегическом "партнерстве"
Москвы и Лондона в отношении, по крайней мере, европейской
политики: не допустить объединения континента в единый военно-экономический
блок.
Современная
демократическая Европа, объединенная в рамках Евросоюза, стала
возможной исключительно благодаря отсутствию здесь одностороннего
доминирования какой-либо столицы и представляет собой конгломерат
национальных экономик, не связанных единством политической
воли, а стало быть — и военной стратегии. Таким образом, говорить
о некой Европе как глобальном геополитическом субъекте, с
которым можно каким-то образом строить союзнические отношения,
реально не представляется возможным.
Перспективы
складывания на континенте особого франко-германского альянса
как некой альтернативы англо-саксонскому влиянию — не более,
чем глубокая иллюзия. Позиция как Парижа, так и Берлина в
иракском вопросе, из которой некоторые аналитики пытаются
делать далеко идущие выводы, является сугубо конъюнктурной,
диктуемой сиюминутными интересами, и не может иметь никаких
серьезных последствий с точки зрения кристаллизации единой
политической воли на континенте. В этом ясно отдают себе отчет,
прежде всего, сами лидеры Франции и Германии, неоднократно
заявлявшие о своей верности союзническим отношениям с Соединенными
Штатами.
В
принципе, иначе и быть не может. Америка является на сегодняшний
день единственной силой, обеспечивающей посредством НАТО всю
инфраструктуру европейской безопасности. Так называемый еврокорпус
в своей оперативной эффективности мало чем отличается от ватиканской
гвардии и выполняет чисто пиарную роль. Ожидать, что в обозримом
будущем автономные европейские вооруженные силы смогут представлять
собой боеспособную армию, отвечающую глобальным рискам современности,
совершенно не приходится. Для этого у европейских держав нет
ни достаточных финансовых средств, ни адекватного научно-технического
потенциала.
Таким
образом, ставка Кремля на Евросоюз (и тем более — на гипотетический
франко-германский альянс) как на основного стратегического
партнера в условиях становления нового мирового порядка не
принесет России желаемых дивидендов. Все же разговоры о якобы
исторической предопределенности геополитического партнерства
континентальных держав относятся, в условиях современного
развития военных технологий, к области политической схоластики.
В частности, как показал в своих исследованиях один из ведущих
российских военных аналитиков Владимир Слипченко, в силовых
конфликтах ХХI столетия решающую роль будет играть высокоточное
оружие нового поколения и космические технологии, что, практически,
сведет на "нет" географический фактор.
"Вечная"
роль географии возможна лишь в торгово-экономических отношениях.
В этой связи наиболее желанным экономическим партнером России
многим представляется Евросоюз. Однако, и тут все неоднозначно.
Европейская экономика, с которой прежде всего ассоциируется
континентальная модель социального государства в духе т. н.
рейнского капитализма, чрезвычайно забюрократизирована, что,
соответственно, снижает ее эффективность в сравнении с англо-саксонской
либеральной моделью. Кроме того, потенциальная мобильность
рабочей силы в Европе исключительно низка в силу языковых
и культурных барьеров, разделяющих государства континента.
А это фактически сводит на нет все те либеральные реформы,
которыми европейские правительства пытаются простимулировать
экономическую конъюнктуру в своих странах и ЕС в целом.
Вообще,
убеждение, что Россия "всем телом" примыкает к Европе,
во многом обусловлено чисто оптической иллюзией, порождаемой
привычным ракурсом европоцентристской карты мира, где американский
континент расположен слева. Если же мы переместим его вправо
(как это сделано, к примеру, на японских географических картах),
то тут же убедимся в том, что Россия "целуется"
на востоке с Америкой, а протяженность российско-американской
морской границы ничуть не меньше, сухопутной границы между
Россией и европейским блоком. Более того, взглянув на земной
шар "сверху", мы обнаружим, что Северный ледовитый
океан является, по сути, большим внутренним российско-американским
(в смысле части Света) морем. Таким образом, Россия географически
близка к Новому Свету ничуть не меньше, чем к Старому. А это,
в свою очередь, позволяет рассматривать ее как потенциального
партнера Панамериканской зоны свободной торговли (ПЗСТ) в
ничуть не меньшей степени, чем Евросоюза.
Экономическая
интеграция в ПЗСТ не требует, как в случае с ЕС, удушающего
свободную экономику всестороннего нормирования, бюрократического
согласования всего и вся в бесчисленных комиссиях и комитетах.
С другой стороны — открывает доступ к крупнейшему мировому
рынку, превосходящему по своим мощностям европейский. В случае
России такая интеграция обернулась бы мощным импульсом в деле
развития всей экономической инфраструктуры Сибири и Дальнего
Востока.
Кроме
того, потенциальное расширение ПЗСТ за счет России (по формуле
Американо-евроазиатской зоны свободной торговли - АЕЗСТ) содержит
в себе глобальную составляющую: оперативное пространство экономики
либерального типа будет таким образом существенно расширено,
с перспективой включения в него других стран континента посредством
"российского моста". В результате процесс либерализации
и сопутствующей ей демократизации в целом ряде континентальных
государств, испытывающих ныне дефицит свободы, получит крайне
стимулирующий импульс, а их политические элиты перестанут
смотреть на Россию как опасного регионального гегемона. Тем
самым, в конечном итоге, появится реальная возможность преодолеть
два фундаментальных порока ХХ столетия, рожденных, по мнению
Маргарет Тэтчер, в континентальной Европе, а затем расширивших
свою географию: социализм и национализм.
Противники
российско-американского торгового сближения утверждают, что
России якобы нечем торговать с Америкой. Однако, по этой логике
ей нечем торговать и с Европой! Будущее экономическое благосостояние
России не может в долгосрочной перспективе односторонне зависеть
от экспорта углеводородного сырья, но требует развития высоких
технологий. До сих пор Россия является одной из ведущих космических
держав мира, а российские ученые составляют неотъемлемую часть
международной научной элиты. В случае стратегического сближения
с Соединенными Штатами, Россия могла бы не только расширить
свой доступ к передовым технологиям, но и принять в их дальнейшем
развитии самое непосредственное участие. В частности, огромным
потенциалом обладает российско-американское космическое сотрудничество.
Близкое
политическое партнерство Москвы и Вашингтона в состоянии решить
одну из ключевых задач формирования информационно-технической
инфраструктуры глобальной системы международной безопасности
— создание космического щита. Тем самым Россия получила бы
максимальные — по сегодняшним меркам — возможности обеспечения
собственной политической и экономической безопасности. Не
эта ли безопасность и является, в конечном итоге, главным
предметом нового российского прагматизма?