Часть II. Постмодерн: Глобальное переформатирование

Итоги выборов:
победили постмодернисты

Феномен "Единой России"

Победа на думских выборах "Единой России" сенсации не вызвала, несмотря на почти 38% полученных голосов (что, практически, в три раза больше, чем у следующей по популярности КПРФ, набравшей около 13%). "Ну что с них взять, — рассуждают о единороссах одни, — партия власти, административный ресурс!" "Какой кошмар, ведь у них даже идеологии нет!" — делают большие глаза другие, держа у уме: "Какой цинизм!" В общем, управляемая демократия да и только! И даже если все это так, опыт "Единой России" — как наиболее "раскрученной" политической организации в крупнейшей стране мира — нисколько не теряет своей актуальности.

Заместитель директора московского Института проблем глобализации Владимир Малкин, в интервью обозревателю АПН, по этому поводу отметил: "Одним из наиболее интересных итогов думских выборов станет резкое усиление влияния России в странах СНГ. Одержав, в том числе, идеологическую победу дома, Кремль показал, что с легкостью может провести такую же успешную предвыборную кампанию в любой точке постсоветского пространства, менталитет населения которого во многом сходен с взглядами россиян".

Впрочем, насчет идеологической победы мы бы не спешили с выводами — разве что считать за идеологию общие фразы в Манифесте "Единой России": "Наша идеология порождена не кабинетной игрой ума, а реальными потребностями страны и народа. Наша идеология - плод практического опыта, здравого смысла и научного предвидения. Наша идеология исходит из непреложной ценности человеческого и государственного достоинства, опирается на прошлое и устремлена в будущее".

В действительности, прецедент "Единой России" показывает, что сегодня возможна эффективная политическая консолидация сил, объединяемых не по идеологическому, а сугубо прагматическому принципу.

К вопросу о партийной идеологии

Разумеется, формальная партийная идеология у "Единой России" есть, в Манифесте организации она заявлена как "социальный консерватизм", а общественный идеал единороссов суммируется вполне диалектически: "...экономику страны следует развивать на конкурентных началах, а результаты ее развития использовать на началах социальной справедливости... для этого нужно соединить свободу рынка с инструментами государственного регулирования".

Одним из центральных постулатов "партии власти" является не менее диалектический тезис об окончании идеологического противостояния правых и левых: "Нельзя топтаться на месте, пережевывая идеологические споры ХХ и даже XIX века. Эти споры утратили всякий смысл и абсолютно бесплодны". Говоря точнее, "энергия догматического противостояния "правых и левых" раскалывает общество, порождает социальные конфликты. Она должна быть преодолена энергией согласия".

Этот тезис, по словам замглавы администрации президента РФ Владислава Суркова, история полностью подтвердила: "Выборы продемонстрировали кризис на правом и левом политических флангах. Старая политическая система, основанная на марксистских догмах о правом и левом флангах, исчерпана", — заявил он агентству "Интерфакс", резюмировав: "Наступает новая политическая эпоха".

Развернутого определения этой эпохе Сурков не дал, однако, исходя из дискурса современной политологии и производственного стиля самой "Единой России", можно вполне заключить, что речь здесь идет об эпохе политического постмодерна. В самом деле, почему бы и нет? Судите сами: фактическая деидеологизированность "Единой России" совмещается с отсутствием на партийном олимпе единого харизматического лидера, сам принцип организационного построения филиалов — не столько централизованно-иерархический, сколько регионально-сетевой (матричный). Так что же, может быть, "Единая Россия" — это партия победившего постмодернизма?

Общество модерна

Споры о постмодернизме давно перенеслись из академических салонов в пространство массмедии, о сущности этого явления сегодня не рассуждает только ленивый. Вместе с тем, феномен политического постмодерна до сих пор остается малоосознаным не только в массовом общественном сознании, но и в кругу специалистов, часто воспринимающих постмодернизм (во всех его ипостасях) как радикальную эклектику. Возможно, чисто стилистически это и так, но только стилистически. Ибо эклектика — это, все же, составная часть модерна, на смену которому, по определению, и приходит постмодерн. Однако, следует все же различать между модернизмом-постмодернизмом как предметами искусство- и же обществоведения.

С исторической точки зрения период модерна как "нового мира", "современности", пришел на смену застойной феодальной формации вместе с Просвещением, светским обществом, политической эмансипацией Третьего сословия и индустриальной революцией. Идейный климат эпохи модернизма определяет рационализм.

"Социальный модернизм представляет социальный мир (социум) как целостное, рационально устроенное образование, социально дифференцированное и плюралистичное, подверженное, начиная с эпохи Просвещения, непрерывным, комплексным и системным преобразованиям. Последние осуществляются стадийно и необратимо в течение длительного времени, в конечном итоге приобретают глобальный размах и выравнивают различные общества по основным характеристикам. Главным, системообразующим принципом модернизма, по нашему мнению, является принцип социального прогресса. Идея прогресса позволяет наполнить реальным содержанием и смыслом любой из вышеупомянутых принципов и процесс модернизации в целом." (Александр Ваторопин. Религиозный модернизм и постмодернизм. Социологический аспект)

Начало периода модерна ознаменовалось появлением, в частности, академической науки, а вместе с ней — и широких представлений о всесилии позитивной науки как таковой. "Символ веры" модернизма — научность: в результате научно-технического прогресса человечество якобы сможет выявить рычаги наиболее эффективного, универсального и одновременно научного регулирования всех аспектов социальной жизни.

Изобретение книгопечатания лишило в Европе церковь информационной монополии и способствовало распространению научных и просвещенческих идей. Английская политэкономия, как интеллектуальный продукт первой в мире индустриальной революции, казалось, раскрывала научные закономерности хозяйственной жизни общества и, таким образом, стимулировала соблазн воспользоваться ее ноу-хау для научного регулирования процесса общественного производства.

В этот же период происходит зарождение трех основных идеологических направлений индустриального общества — консерватизма, социализма и либерализма. Здесь речь идет о политической консолидации трех общественных сословий (или классов), материальное благополучие каждого из которых тесно увязано с корпоративным "монополизированием" одного из трех основных производственных факторов: земли (консерваторы, существующие за счет земельной ренты), труда (лейбористы-социалисты, представляющие наемных работников и служащих) и капитала (рантье).

В целом, идейный климат эпохи модерна — Нового времени — определили два фундаментальных прогрессистских направления общественной мысли: либерализм и социализм (ибо консерваторы вели, в основном, арьегардные бои за сохранение status quo). В первом случае ставка делалась на эффективность, во втором — на справедливость. Однако, в обеих случаях это была идеология, вышедшая из недр эмансипированного Третьего сословия и озвучивавшая корпоративные позиции новых общественных классов — буржуазии и наемного труда. Либеральная идея опирается на учение Адама Смита о свободном рынке, социалистическая — Карла Маркса о свободном труде.

К концу ХХ века противостояние двух глобальных проектов модернизма приняло форму геополитической конфронтации мировых капиталистической и социалистической систем, возглавлявшихся, соответственно, Вашингтоном и Москвой. После краха Восточного блока и советского социализма как альтернативного общественного проекта, западный либерализм оказался естественным победителем в гонке за лидерство в модерне.

Модернизм, в определенном смысле — это тяготение к глобальности, тотальности. Отсюда — футуристический тоталитаризм и современный глобализм как характерные модернистские стили. В таком контексте стремление республиканской администрации в Белом Доме педалировать проект новой американской империи выглядит как стремление утвердить Pax Americana в качестве своего рода глобального апофеоза социально-политического модернизма.

Начала постмодерна

Вместе с тем, снятие конфронтации Восток-Запад и фактическая деидеологизация еще недавно тоталитарых обществ, совпавшие с иноформационной революцией и распространением постиндустриальных технологий воспринимаются некоторыми аналитиками в качестве явлений, маркирующих начало новой общественно-исторической эпохи — постмодерна, которую некоторые ученые склонны рассматривать как эпоху окончательно победившего либерализма (по аналогии с победителем в Холодной войне):

"Постмодерн обнажает крайние пределы либерального процесса: в нем либерализм доходит до новой своей крайности. Происходит новое высвобождение инстинктов, освобождение множества малых идеологий, в том числе религиозного и псевдорелигиозного типа. Если на раннем этапе постмодернизм понимался как явление искусства, то в 80-90-е гг. он "начал осмысляться как выражение духа времени во всех сферах человеческой деятельности: искусстве, социологии, науке, экономике, политике и др." (И.П. Ильин. Постмодернизм от истоков до конца столетия. М., 1998).

Вместе с тем, в постмодернизме вера в научно-технический и социальный прогресс, свойственная модерну, уступает позиции скептицизму и агностицизму, место разума занимает интуиция, логического расчета — игра.

"Социальный постмодернизм отрицает возможность целостного представления об обществе, не приемлет идею прогрессивного развития последнего, не видит смысла в социальном действии, осуществляет деконструкцию социальных связей и, в конечном итоге, провозглашает неизбежность постепенного распада социума, заменяя его фрагментарной виртуальной реальностью (симулакром)". (Александр Ваторопин. Религиозный модернизм и постмодернизм. Социологический аспект)

"Постмодерн есть воплощение системного кризиса цивилизации Модерна", — полагает российский ученый А.И.Неклесса: "...процесс модернизации в его фундаментальном смысле – в первоначальном и основном значении этого понятия – зашел в тупик. В мире же набирает силы принципиально иной процесс – чаще всего определяемый как «социальный постмодерн» – проявляющийся, то как культурно-цивилизационная полифония, то как более-менее завуалированная демодернизация, а в своем экстремальном аспекте – как процесс неоархаизации мира". (Конец цивилизации или зигзаг истории?)

"В общем смысле постмодернизм следует рассматривать как отторжение многих, ежели не большинства, постоянных культуры, на которых основывалась жизнь Запада последние пару столетий. Он поставил под вопрос нашу преданность идее "прогресса" в культуре (рост экономики должен продолжаться, качество жизни должно повышаться бесконечно и т.п.), равно как и политические системы, подкрепляющие этого рода веру. Постмодернисты часто упоминают "Просвещенческий проект", подразумевая идеологию либерального гуманизма, доминировавшую в западной культуре с XVIII века, - идеологию, которая стремилась освободить человечество от материальной нужды и политического угнетения. С точки зрения постмодернистов, этот проект, может, вполне достойный в свое время, сам стал угнетать человечество, заталкивая его в некие жесткие рамки мышления и действий". (The Icon Critical Dictionary OF POSTMODERN THOUGHT)

Новая элита

Некогда, в результате индустриальной революции, произошло массовое обезземеливание крестьян и бегство их в города, на промышленную мануфактуру. Таким образом целый новый класс наемных работников преодолевал вековую связь с архаичными местническими традициями и укорененной в них ментальностью. В масштабах отдельных стран это привело к зарождению национализма как новой формы общественной идентичности, преодолевающей узкопрофильную корпоративность феодальных отношений и являющейся, в сухом остатке, идеологией единого рынка.

Экономический смысл всякой идеологии формулируют в своей Стратегической программе Георгий Афанасьев и Сергей Примаков следующим образом: "С экономической точки зрения идеология есть не что иное, как своего рода кредитный договор между конкретным членом общества и управляющими структурами общества. Член общества предоставляет управляющим структурам кредит в форме отчислений со своего труда (налогов) и согласия следовать установленным законам; управляющие структуры обязуются через некоторое время этот кредит погасить либо самому члену общества, либо его наследникам".

После размывания национальных рынков и становления на всем экономическом пространстве планеты единого, глобального рынка, встет вопрос о складывании космополитической элиты, консолидируемой уже не столько политически (в смысле лояльности национальному государству), сколько корпоративно.

В сущности, "символом веры" постмодернизма можно считать индивидуализм, вышедший за рамки провозгласившего гуманизм и ориентированного на эмансипацию Третьего сословия модернизма. В условиях информационной и экономической глобализации, освобожденная юридически и политически личность модерна обнаруживает для себя радикально новые возможности самовыражения и материального позиционирования. Человек новой эпохи — это global player.

Следует заметить, что существенную часть новой постмодернистской элиты составляют нувориши-одиночки — люди "без роду без племени". В самом деле, состояние, скажем, Билла Гейтса — сделанное им с нуля за считанные годы — превышает активы многих банкирских домов, собиравших свои капиталы целыми кланами в течение многих веков. Личное состояние Романа Абрамовича, наверняка, на порядок превышает состояние всех ныне живущих Романовых вместе взятых. Все это стало возможным благодаря информационной революции и говорит в пользу привлекательности новых технологий индивидуального экономического успеха.

Постмодернистская политика

"В социально-политическом и мировоззренческом отношении постмодерн означает утверждение плюралистической парадигмы, отказ от европоцентризма и этноцентризма, провозглашение принципа множественности, фрагментации культурного единства, внимание к личности и ее внутреннему миру, самоуправляющимся структурам, вопросам идентичности и др.

В рамках постмодернистского подхода в сфере политической науки возрастает значение: культурного и политического многообразия (расцвета политических субкультур, мезо- и микрокультур.); распространения политических ценностей постмодерна; проблем идентичности в политике в целом и в политическом управлении, в частности; роли личности в политике; социальной политики и инициатив, идущих снизу; низовых демократических структур и горизонтального взаимодействия как на уровне гражданского общества, так и на низших и средних уровнях государственной политики; развития горизонтальных самоуправляющихся сетей; роли идентичности в политическом управлении и др." (Доктор философских наук, профессор кафедры политических наук Российского Университета дружбы народов Ю.В. Ирхин. Проблемы постмодерна в политике)

Прогрессивные методы ведения народного хозяйства, безусловно, требуют эффективного менеджмента, в том числе — политического. Здесь следует учитывать изменения в общественном сознании постиндустриального общества, смену массовых идейных и социальных ориентиров. Связанная с глобализацией деполитизация общества ведет, в частности, к его прогрессирующей деидеологизации.

Вот, к примеру, как видит общество постмодерна философ Лариса Лисюткина: "Общество будущего не имеет в программах и идейных ориентациях Новых Социальных Движений идеологически окрашенных наименований типа капитализм, социализм, империализм и т. д. Преобладают наименования, констатирующие другие, не идеологические параметры: информационное, постиндустриальное, технотронное и т. п. Уже на современном этапе заметен если не конец идеологий, то принципиально иной тип их функционирования, иной способ связи с личностью". ("ПОСТИНДУСТРИАЛИЗМ И ПОСТТОТАЛИТАРИЗМ. Проблемы переходного периода на Западе и Востоке).

С точки зрения политической культуры модерна, партия "Единая Россия" может вполне считаться консервативной не только декларативно, но и фактически — т. е. относительно основного материального ресурса своей клиентелы. Будучи "партией чиновников", "Единая Россия" объединяет крупнейшую в стране корпорацию потребителей земельной (природной) ренты, которая, однако, поступает на "корпоративные счета" через опосредованные либеральными бизнес-структурами операции.

Российское чиновничество, будучи, фактически, крупнейшим корпоративным распорядителем земельных прав в стране, представляет собой естественое консервативное сословие. Сюда же примыкают бюджетники — как рабсила на балансе государства, солидарная с интересами последнего наравне с консервативным чиновничеством. Вместе чиновники и бюджетники образуют классический и устойчивый электорат "Единой России" — партии управленцев и госбюджетников.

В приципе, в наличии такой партии ничего полохого или, тем более, нелегитимного нет. Ведь чиновники в демократической стране вполне имеют право вступить в законно действующие политические организации, и даже создать, при желании, свои собственные. Подобно крестьянам (Аграрная Партия), рабочим (КПРФ), интеллигенции (СЛОН) или бизнесменам (СПС).

Однако, de facto "Единая Россия" — это уже не просто традиционная консервативная партия, ориентированная на природу общественных отношений эпохи модерна, но, скорее, постмодернистский политический проект, рассчитанный вовсе не на оптику "вечной перспективы", а на "здесь и теперь". Таким образом, модернистский консерватизм ЕР, в сущности своей, может оказаться постмодернистским неоконсерватизмом.

Неоконсерватизм

Неоконсерваторами сегодня принято называть, прежде всего, сторонников правого крыла республиканской партии США, группирующихся вокруг президента Джорджа Буша. В известном смысле, президент Владимир Путин тоже не прочь позиционировать себя как своеобразный неоконсерватор, и личный повод у него к этому абсолютно такой же, как у его американского коллеги — новообращенность в христианство. Отсюда — как бы религиозная приверженность обоих политиков консервативным устоям. Однако, все-же такой консерватизм еще нельзя назвать вполне консерватизмом политическим. Ибо последний, в строгом смысле — это идеология класса владельцев земли и недвижимости, играющих на рынке консервативных ценностей. С точки зрения экономической ориентации, и Буша, и Путина можно отнести, с определенностью, к приверженцам либерального монетаризма, иначе именуемого неолиберализмом. Характерно, что оба политика преподносят себя именно как защитников ценностей либеральной цивилизации. Такая позиция часто определяется как как либерал-консерватизм.

В принципе же, и неоконсерватизм, и неолиберализм, как и их гибрид — либерал-консерватизм являются фигурами политического постмодернизма, наследующего имущество победившего в Холодной войне за мировое лидерство либерализма эпохи модерна.

Размывание классов и новая корпоративность

Постмодернистский проект, как продукт информационной революции, ориентирован на сетевую структуру организации общественного труда, раскрывающую новые возможности роста его производительности.

Последовательная либерализация экономики ведет к размыванию традиционных общественных классов индустриального общества, поскольку в рыночном обороте, по замечанию Джорджа Сороса, начинают принимать участие уже не только продукты производства, но и сами производственные факторы: "Международная торговля товарами и услугами недостаточна для создания мировой экономики; должны стать взаимозаменяемыми факторы производства. Земля и другие естественные ресурсы не перемещаются, — перемещаются люди со своими проблемами, поэтому именно мобильность капитала и информации, а также предпринимательство несут ответственность за экономическую интеграцию" (Дж. Сорос. Кризис мирового капитализма).

Складывание глобального сообщества и интернационализация бизнеса ведет к становлению новой космополитической реальности, где правила игры пишутся все больше не парламентами, а советами директоров. В информационном обществе новая корпоративная лояльность личности начинает постепенно доминировать над политической. Меняется сама психология политического действа.

"В современной политике главные игроки – корпорации любого рода. Даже партии участвуют в политической борьбе не как движения и классовые силы, а как аппаратные корпорации". (Александр Кустарев. Политический постмодерн: островной вариант)

Ренессанс корпоративности вынуждает многих авторов говорить о наступающей постиндустриальной эпохе как своеобразном олигархическом неофеодализме: центральная власть теряет суверенитет под натиском "денежных баронов". Однако, не следует забывать, что именно сообщество свободных баронов, недовольных диктатом короны, привело некогда к зарождению парламентаризма.

Главные опасения противников глобального капитализма и выхода на международную авансцену корпоративных интересов состоят в том, что частные структуры неподконтрольны общественности, и таким образом создается прямая угроза демонтажа демократии. Вместе с тем, уже сегодня крупнейшие международные корпорации, и даже отдельные личности, могут потягаться финансово с целыми государствами. Яркий пример — знаменитая успешная игра Сороса против британского фунта стерлингов. При таких мощностях двойная бухгалтерия частных фирм, не поддающаяся эффективному общественному аудиту, может действительно превратиться в инструмент экономической дестабилизации на всех уровнях.

Между тем, одним из возможных средств ликвидации института двойной бухгалтерии представляется радикальная либерализация финансов и введение так называемых "частных денег", что, в свою очередь, потребует лишения государства его монополии на денежную эмиссию. Эта идея, выдвинутая известным гуру либерализма Фридрихом А. Хайеком, предполагает наделение сеньоражем эмитента крупных корпораций, что должно привести к формированию открытого рынка платежных средств.

"...почему необходимо регулировать деятельность поставщиков денег? Вот где важна конкуренция. Регулирование отрасли законодательством, правительством, или регулирующим органом оправдано, только, если отрасль не поддается регулированию конкуренцией. В большинстве случаев именно конкуренция приводит к наилучшим из возможных результатов. Так почему бы не прибегнуть к ней и в денежной сфере?" (Джеффри И. Вуд, профессор экономики, City University Business School. Предисловие к книге Частные деньги).

Таким образом, хайековский сверхлиберализм вполне может быть технически описан словами, которыми Маркс определял свой коммунизм: мир как сеть ассоциаций свободных производителей. А если мы примем во внимание вполне здравый тезис родоначальника научного коммунизма о политике как концентрированно выраженной экономике, то вообще все становится на свои места: глобальные игроки имеют глобальные интересы и консолидируются по корпоративному принципу.

Правое-левое

"В политике современных европейских правительств практически невозможно выделить "либеральную" и "социал-демократическую" линии. На вопрос о том, какая идеология к началу XXI века одержала всемирно-историческую победу, бессмысленно отвечать: "правая" или "левая". Эти понятия на Западе применяются в основном к маргинальным партиям ультранационалистического и коммунистического толка. Победу одержал социально-либеральный синтез, различные комбинации которого отражены в программах ведущих западных партий и их объединений". (Сергей Митрохин)

Такое положение вещей заставляет наиболее реалистично мыслящих политиков все больше присматриваться к постмодернистским трендам, определяющим процесс глобального переформатирования экономической реальности и общественных отношений. Национальный политический класс все меньше определяет общественный консенсус в информационном обществе, пронизанном транснациональными связями и интересами.

Глобальный капитализм, разрушая факторную монополию производительных классов, вместе с тем подрывает идеологию национального государства, представляющего собой, в сущности, третейского судью в конфликте экономических интересов этих классов. Вместе с тем, наверное, напрасно ожидать становления некоей глобальной космо-политической идеологии как последней точкой над "i" в истории человеческого единения. Индивидуализация современного производителя, эмансипированного от классового и национального (в политическом смысле слова) сознания, не позволит ему ни идеологически, ни, тем более, "идейно" долгосрочно солидаризироваться с какими бы то ни было коллективистскими проектами.

Попытки создания новых глобальных идеологических проектов — это типичные рецидивы модернистской ментальности, стремящейся, в конечном итоге, по-гегелевски унифицировать все и вся и привести к общему знаменателю. В информационном сообществе всякая идеология превращается, фактически, в личную точку зрения. А насущные социальные интересы населения вместо идеологизированных политических партий защищают неправительственные организации, в том числе международные. Это и есть эффективное гражданское общество. Здесь политический класс не озабочен идеологическими прениями, но соревнуется, в составе организованных команд, на поприще эффективности управления государственной машиной, маршрут которой, однако, рассчитывают специалисты из аналитического сообщества.

Наглядный пример в этом плане представляют США — страна победившего либерализма и побеждающего (хотя и с большими издержками) постмодернизма. Здесь мы видим отлаженную двухпартийную систему деидеологизированных (ибо тут все либералы) менеджеров, тогда как демагогическая риторика является средством профилирования личного имиджа политика. Имиджмейкерство — вообще характерная черта постмодернистской политики.

Постиндустриальное переформатирование

"Борьба за политическую власть сейчас — это не борьба партийных организаций или конкуренция программ действий. Это борьба образов — политических имиджей, которые создают рейтинг- и имиджмейкеры, пресс-секретари и «звезды» шоу-бизнеса, рекрутируемые на время политических кампаний. Реальные личность и деятельность политика необходимы лишь в качестве «информационных поводов», то есть служат своего рода алиби для тех, кто формирует имидж.

Управление и политика в конце XX в. разошлись точно так же, как разошлись производство и экономика. Следствием становится изменение характера политического режима — массовой демократии. В ходе выборов больше не происходит сколько-нибудь существенная смена чиновников-экспертов, которые осуществляют рутинную работу по управлению в «коридорах власти». Меняются так называемые публичные политики, то есть те, кто буквально работает на публику. В наиболее развитых странах Запада это уже почти аксиома.

Наличие у кандидатов на выборные государственные посты четкой идеологической позиции, попытки следовать заявленным курсом реформ становятся попросту социально опасными в условиях благополучного и стабильного общества. Замена реальных политических позиций и действий их образами сохраняет модернистскую политику в виде симулякров и обеспечивает успех тем кандидатам, чей имидж, а вовсе не программа или действия, зримо воплощает ценности Свободы и Прогресса". (Дмитрий Иванов: Кандидат социологических наук, сотрудник кафедры стории и теории социологии Санкт- Петербургского Государственного Университета. Данные главы входят в книгу Д. В. Иванов. "Виртуализация общества") — Постмодерн в социологии (схемы)

Постиндустриальное переформатирование глобального общественно-политического пространства, становление новых структурных форм корпоративного и социального лоббирования, связанных с развитием гражданского общества и экономического индивидуализма, вынуждает политический класс, в том числе российский, озаботиться поиском новой самоидентичности.

Современная политическая партия постмодернистского типа во многом напоминает так называемую виртуальную корпорацию — целевое объединение профессионалов для осуществления единичного проекта. В России политическими постмодернистами часто называют жириновцев и лимоновцев — за их идейную эклектику и ориентацию на медиа-перформанс. Однако, гораздо более серьезными постмодернистами, на наш взгляд, являются политтехнологи из "Единой России". Единственное, чего им не хватает для полной кондиции — это достойного соперника, в схватке с которым можно было бы серьезно совершенствовать свой технократический профессионализм.

Сырьевики и обработчики

На вопрос "чем отличаются европейские политические партии от американских" один высокопоставленный заокеанский дипломат ответил: "Европейских политиков можно уподобить людям, которые сначала согласовывают маршрут, а затем арендуют автобус, американские же — сначала арендуют автобус, а затем согласовывают маршрут". Т. е. американцы действуют более прагматически, исходя, прежде всего, из возможностей кошелька, а не растекаясь мыслию по древу. Именно так поступает сегодня и "Единая Россия".

По своей "классовой" природе ЕР сильно напоминает американских республиканцев — партию консервативного клана энергосырьевиков и ВПК. Экономическую идеологию ЕР формулирует советник президента ультралиберал Андрей Илларионов. Он не видит ничего страшного в том, что рост ВВП в России будет происходить за счет сырьевого сектора: "Если существует национальный и мировой спрос на продукцию сырьевого сектора, что в этом ужасного?" По мнению советника, перерабатывающие отрасли в России не конкурентны не из-за низкого качества: "Это результат экономической политики, которая сделала обрабатывающий сектор сектором с низко добавленной стоимостью".

В США компании обрабатывающей промышленности являются основными спонсорами противостоящей республиканцам второй крупнейшей партии страны — демократической. В России сырьевикам, действующим через ЕР, структурно противостоят те же самые обработчики, однако еще не сформировавшие собственного консолидированного политического ресурса.

В докладе Совета по Национальной Стратегии "Новый курс и новая нестабильность" такое положение вещей констатируется следующим образом: "Нефтяному лобби противостоит еще полуаморфная коалиция представителей бизнеса «второго эшелона», ориентированного на внутренний рынок и развитие высокотехнологичных отраслей (Межпромбанк, НРБ, АФК Система и другие), а также некоторые представители высшей государственной бюрократии и региональные лидеры. Они все отчетливей понимают необходимость изъятия природной ренты, получаемой от добычи нефти и других природных ресурсов, в доход государства и перераспределения ее в пользу обрабатывающей промышленности и социальной сферы".

Не сложно догадаться, что одной из форм объединения российских обработчиков является дебютировавший на последних думских выборах блок "Родина", набравший более 9% голосов. Но к обработчикам в большей степени относятся также структуры, поддерживающие КПРФ (почти 13%) и ЛДПР (более 11%). Вместе это будет около 33%, т.е. фактически сравнимо с результатом ЕР (38%).

Экономическую идеологию обработчиков наиболее систематически формулирует Сергей Глазьев. А глава путинского предвыборного штаба Владимир Литвиненко уже собирается создавать политизированное объединение обрабатывающих компаний в виде Союза промышлеников России: "Для этого необходимо объединить усилия. Кого? Прежде всего горнопроизводителей, лесопроизводителей, малый и средний бизнес".

Интересно, что малым американским партиям, действующим в политической жизни страны помимо республиканско-демократического тандема, в России структурно и по имиджу с поразительной схожестью соответствуют их "двойники": американские зеленые Ральфа Нейдера — это интеллигентско-экологическое "Яблоко", ультралибералы Либертарианской партии — СПС, популисты-изоляционисты Реформатской партии Росса Перо и Патрика Бьюкенена — полный заокеанский эквивалент ЛДПР Владимира Жириновского. Иное дело, что все американские "третьи" партии вместе взятые практически не имеют шансов попасть в Конгресс в обозримое будущее и выступают больше как структуры, нюансирующие битву двух титанов. В России, в принципе, при создании консолидированного политического проекта обработчиков, "третьи партии" также очень быстро сойдут на нет, и этот процесс, похоже, уже пошел.

Постмодернистский формат

Если бы ЕР пришлось выдвигать кандидата в президенты из собственных членов, то, по логике вещей, основные знаковые фигуры здесь вполне могли бы пройти через т.н. праймериз (первичные выборы), но не в российском (как выборочный опрос), а американском смысле этого слова — как конкурсный отбор предендентов.

Фактически, именно такой механизм выявления лидера собирается опробовать блок "Родина" на предстоящей президентской гонке, но не в буквальном формате праймериз, а в виде одновременного участия на основной дистанции двух своих знаковых фигур: Геращенко и Глазьева. "Родина" — тоже вполне постмодернистский проект, тем более, что в его организации непосредственное участие принимал скандально известный специалист по симуляционным технологиям и крупный авторитет в мире современного искусства Марат Гельман.

По большому счету, объединение идеологически раздробленного левого фланга в аналог американской демократической партии могло бы — как мы уже говорили — как раз сформировать достойного соперника ЕР. Но для этого "левым" нужно отказаться от претензии на монополию в области социальной политики в пользу гражданского общества, а самим заняться активным формированием спонсорской инфраструктуры в обмен на декларативное признание священного права частной собственности и обязанности государства эту собственность защищать.

Не секрет, что основные кадры как "Родины", так и КПРФ — все те же бюрократы госсистемы, и их ментальность ничем не отличается от ментальности аппаратчиков ЕР. Прессинг реальности уже вынудил коммунистов пойти на сотрудничество с крупным бизнесом. Их поражение на думских выборах — следствие неискушенности в постмодернистской пиротехнике, неспособности вписаться в постиндустриальные реалии, где классовый антагонизм распредмечивается в силу беспрецедентной экономической (а значит, в конечном итоге, и политической) эмансипации личности. Само руководство партии, видимо, в личном плане этот антагонизм преодолело, однако донести новую логику партстроительства до электората не успело (кстати, голосует за КПРФ в основном, по иронии судьбы, не прогрессивный рабочий класс, а "отсталое" население сельской местности).

Сейчас левый политический ресурс в России фактически валяется на улице. Вместе с тем, его раскрутка в новом, постмодернистском формате могла бы активировать общую политическую систему страны, внести в нее элемент конкурентности технологий демократического управления. Создается впечатление, что крупные корпоративные спонсоры и отдельные олигархи осознают значимость левого ресурса для становления в стране сбалансированного и одновременно эффективного политического режима. Однако, многие некритически полагают, что объединенная российская левая должна почему-то иметь вид европейской социал-демократии.

Европейская политическая культура до сих пор сильно увязана в модерне, местные политические партии по-прежнему сохраняют формальную лояльность классовой идеологии индустриального общества: консерватизму (христианские партии), социализму (социалистические и рабочие партии) и либерализму (либеральные партии).

Сегодня европейские социал-демократические правительства собственными руками осуществляют либерализацию национальной экономики, сохраняя социалистическую риторику все больше как постмодернистский симулякр, брэнд. Однако, в Европе весьма живуче классовое сознание, которое в постиндустриальных условиях играет уже консервативную, тормозящую развитие демократических институтов роль.

В Америке, как и в России, общество, в силу исторических причин (революция и радикальная ликвидация сословного строя) по своей ментальности намного более эгалитарно. При этом американская "левая" — это не просто немарксистская левая, но даже не социалистиическая. Это больше левая либеральных профсоюзов, низших слоев среднего класса. В этом смысле она близка британскому лейборизму. Американская политическая левая не конфронтационна (по типу европейской идеологической войны классов), но социально-конструктивна. В принципе, левый социальный сектор голосует здесь в своей массе за демократическую партию — вполне либеральную, и даже, можно сказать, олигархическую (если принять во внимание ее некоторых весьма не бедных спонсоров, например Сороса).

Любопытно, что один из лидеров "Родины" Дмитрий Рогозин, в интервью НГ, уже озвучил идею возможного "лейбористского" формата своего политического проекта (как социального, но подчеркнуто немарксистского): "...есть "Родина" с большими претензиями на создание крупной лейбористской партии с национальным духом".

Национал-лейборизм — это, разумеется, типично постмодернистский термин, однако, с точки зрения своей политической ментальности в целом, Рогозин продолжает глубоко сидеть в модерне, видя в качестве идеальной системы для России классический европейский расклад по классово-факторному признаку: "Теперь Путин может сделать большое доброе дело для России: сформировать партийную систему по принципу "два плюс один": большие левоцентристская (труд) и правоцентристская (земля) партии и маленькая партия либералов (капитал), которая будет болтаться где-то посредине с традиционными для них в развитых странах 6-7 процентами".

Между тем, сам Путин, вскоре после последних думских выборов, открыто высказался за складывание в России двухпартийной системы — правда, не определяя ее как "американскую, но суть ведь вовсе не в этом. В самих США периодически делаются попытки раскручивания "третьей силы", однако системная стабильность политического строя выносит в ответ на подобные инициативы бескомпромиссные вердикты. Сделать Америку многопартийной практически невозможно именно в силу отсутствия здесь радикального идеологического соперничества на сословно-классовой почве. В Америке — все либералы, и состояние наемного работника здесь в неменьшей степени зависит от погоды на финансовой бирже, чем состояние фермера или банкира.

Россия, разумеется, еще далека от того градуса информационности и постиндустриальности, который достигнут Америкой (где ВВП уже процентов на 60-70 формируется за счет сервисного сектора). Однако, предпосылки для складывания здесь постиндустриальной экономики вполне существуют, а вместе с ними — и перспективы более эффективной системы политического менеджмента.

В сущности, весь левый фланг российской политики может быть "скопом" записан в левоцентристский блок, где рейтинг публичных политиков должен определяться на конкурсной основе (по тиипу американских праймериз). Таким образом, олигархам следовало бы, грубо говоря, "купить" левую политику, деидеологизировав ее стратегически и сформировав механизм взаимодействия спонсоров и социальной клиентелы на уровне конкретной бухгалтерии учета взаимных интересов партнеров.

Уже сегодня российская политическая элита разговаривает, фактически, на едином языке цифр. Различаются лишь идеологические симулакры. Ну, что ж, пусть расцветают сто цветов! Симулятивная разница не должна мешать серьезному делу, хвост не может махать собакой. Впрочем, в эпоху постмодернизма такое тоже возможно. Как очередная симуляция.

В сокращенном виде материал опубликован на сайте РЖ: Кто победил 7 декабря?

—

К оглавлению

Уважаемые читатели! Ваши отзывы о данном материале редакция незамедлительно опубликует на этой же странице. E-Mail: info@imperativ.net