— Материалы XVIII Конгресса МАПН (Квебек) —

Ю.В. Ирхин
Доктор философских наук, профессор кафедры политических наук
Российского Университета дружбы народов

Проблемы постмодерна в политике

Существенное внимание на XVIII Конгрессе МАПН было уделено постмодерну и влиянию его тенденций на мир политики. Этой проблеме была посвящена работа одной из пяти основных тематических секций “Постмодернизм, технология и политика”. Вопросы политического постмодерна рассматривались и в ряде других секций. В целом в названиях более 10 докладов, представленных к обсуждению, содержался термин постмодерн, еще больше сообщений так или иначе касались этой актуальной темы.

Отмечу, что анализ проблем постмодерна, начавшийся еще в 1970-е годы, первое время осуществлялся в рамках социальной философии. В дискурсе политической науки проблема постмодерна стала дискутироваться несколько позже, хотя временем отсчета начала эпохи постмодерна в политике ряд исследователей считает демократические студенческие движения и волнения 1968 г. во Франции. Среди зарубежных исследователей постмодерна выделяются П.Абрамсон, Ж.Бодрийяр, Р.Инглхарт, Ж.Лакан, Ж.-Ф.Лиотар, Ю.Хабермас; среди российских — М.В.Ильин, А.С.Панарин, П.В.Козловский, В.О.Рукавишников, Э.Г.Соловьев и др.

В социально-политическом и мировоззренческом отношении постмодерн означает утверждение плюралистической парадигмы, отказ от европоцентризма и этноцентризма, провозглашение принципа множественности, фрагментации культурного единства, внимание к личности и ее внутреннему миру, самоуправляющимся структурам, вопросам идентичности и др. В рамках постмодернистского подхода в сфере политической науки возрастает значение: культурного и политического многообразия (расцвета политических субкультур, мезо- и микрокультур.); распространения политических ценностей постмодерна; проблем идентичности в политике в целом и в политическом управлении, в частности; роли личности в политике; социальной политики и инициатив, идущих снизу; низовых демократических структур и горизонтального взаимодействия как на уровне гражданского общества, так и на низших и средних уровнях государственной политики; развития горизонтальных самоуправляющихся сетей; роли идентичности в политическом управлении и др.

В центре внимания участников секции оказалась недавно вышедшая книга Д.Гиббинса (Вольсоновский колледж Кембриджа) и Б.Реймера (Университет Гетеборга, Швеция) “Политика постмодернизма”, опубликованная одновременно в Великобритании, США и Индии [Gibbins J., Reimer B. 1999. The Politics of Postmodernity. L.-Thousands Oaks-New Delhi]. В этой работе исследуется тенденция перехода от индустриальной модели государства “труд — государство — капитал” к новой, постмодернистской модели “потребитель — государство — производитель”. Последняя предполагает наличие “умной”, инновационной, публичной, экономной государственной системы с максимальной передачей полномочий на нижние уровни управления и самоуправления.

Эти идеи применительно к условиям развитых стран со сложившимися структурами гражданского общества и соответствующим уровнем политической культуры получили одобрение большинства участников секции. В то же время ряд исследователей обратил внимание на то, что концепция постмодернистского государства и политического управления может эффективно функционировать только в условиях постмодерна. Большинство ученых признавали возможность и необходимость сохранения за государством интервенционистской роли и его право на безусловный контроль над рынком. Рассматривался фактор традиции и его стабилизационные возможности в условиях глобализации мирового сообщества. Национальный контекст и идентичность приобретают особое значение при выборе модели политического управления. Многие исследо­ватели на Конгрессе отмечали: в условиях глобализации особенно важны стратегии, обеспечивающие финансовую состоятельность государства, что открывает возможности для приобретения передовых технологий, решения задач опережающего финансирования науки, высоких технологий, образования.

Иначе говоря, неолиберальная политика подверглась критическому анализу сразу с двух сторон — постмодернистской и рыночно-этатистской.

Израильский политолог У.Вишаи (Университет Хайфы) в докладе о проблемах демократии в условиях постмодерна обратил внимание на то, что в современных условиях именно от качества и направления развития гражданского общества зависит и качество демократии. Принципиально важно, какому именно типу гражданского общества будет помогать формироваться государство, как будет решаться вопрос социализации, сможет ли оно найти баланс между индивидуальными интересами граждан и публичными [Vishai V. 2000. Democracy in a postmodern and globalising millenium. Paper for XVIII IPSA World Congress].

В докладе американского политолога Дж.Хигли (Техасский университет, Остин) говорилось о том, что среди политологов почти нет разногласий в вопросе о необходимости учета при оценке процесса демократизации таких факторов, как особенности классовой структуры общества, состояния гражданского общества, уровня экономического развития, политической культуры и легитимности власти. В процессе демократизации различных обществ, по его мнению, повышается роль национальных политических элит. В условиях глобализации на эти элиты оказывается определенное международное “демократизирующее” дав­ление. Однако это далеко не всегда ведет к соответствующей их трансформации. В итоге появляются нестабильные электорально-формальные, “фасадные” демократии и барьеры на пути установления подлинных демократий [Higley J. 2000. Democracy in a postmodern and globalising millenium. Paper for XVIII IPSA World Congress: 59-60].

Финский исследователь Дж.Ринно (Университет Тампере) подчеркнул роль новых социальных движений в условиях постмодерна. Это связано, по его мнению, с возникновением постмодернистского стиля жизни, новой системы постмодернистских ценностей и возрастающей ролью индивидуального выбора человеком характера деятельности в политике. Именно новые социальные и местные движения открывают широкие возможности для самореализации политических и иных потребностей, интересов личности в условиях постмодерна [Rinno J. 2000. Postmodern Politics and Phenomenology of the Life-Word. Paper for XVIII IPSA World Congress: 119-120].

В совместном докладе американских политологов Г.Бонхэма, Дж.Сиферта и Дж.Матиасона (Университет Сиракузы, США) “Персонализация системы Digital: взаимодействие через Интернет” говорилось об интерактивном взаимодействии политологов в Интернете; при этом особое внимание обращалось на насущную необходимость активизации совместных усилий исследователей из различных стран для подготовки учебных планов и программ по политической науке, проведения регулярных политологических интерактивных видеоконференций (посредством самой современной и имеющей тенденцию стать наиболее дешевой системы digital video), развития политологического дистантного образования в условиях мультимедийной революции [Bongham G., Seifert J., Mathiason J. 2000. Personaling the Digital: Going Interactive with Internet. Paper for XVIII IPSA World Congress: 15].

Таким образом, на Конгрессе было показано, что глобализация и постмодерн, с одной стороны, открывают позитивные перспективы рационализации и оптимизации для демократического развития на основе принципов гуманизма, с другой — создают предпосылки для элитарно-информационного и корпоративистского отчуждения человека от политики.

Кстати сказать, на противоречивый характер глобализации указывал и Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан. В докладе о работе ООН в 2000 г. он отметил, что “в условиях сохранения нищеты, роста неравенства и нестабильности мировых рынков и финансовых потоков многие сомневаются в том, что “ра­дужные возможности” глобализации будут реализованы. Другие же озабочены тем, что открытые рынки поставят под угрозу как целостность культур, так и суверенитет государств” [Кофи Аннан. 2000. Общая судьба — новая решимость. Н.-Й., Департамент общественной информации ООН: 4].

Будущее покажет, какая тенденция в развитии человеческого сообщества возьмет верх в начале третьего тысячелетия — демократическая или корпоративно-авторитаристская.

—

О.В. Гаман-Голутвина
Доктор политических наук, профессор кафедры политологии и
политического управления РАГС

Трансформация роли элит
и этики госслужбы в условиях глобализации

В связи с ограниченностью объема публикации мне представляется целесообразным затронуть лишь два сюжета из числа обсуждавшихся на заседаниях XVIII Конгресса МАПН в тематическом блоке “элиты”, “политический класс”, “бюрократия”, “государственная служба”.

Первый касается трансформации роли элит в условиях глобализации и демократизации. Этому в той или иной мере был посвящен ряд заседаний. Не имея возможности отразить содержание и ход всех дискуссий, попытаюсь только зафиксировать ряд тезисов. Участники Конгресса продемонстрировали существенный разброс мнений по предмету, в частности, в связи с докладом профессоров Техасского университета (Остин) Дж.Хигли и М.Бартона [Higley J., Burton M. 2000. Elites, Democracy and Globalization: Action and Ideology. Paper for XVIII IРSA World Congress. Quebec-City].

Исходя из посылки о том, что процессы глобализации в сфере финансов, производства и потребления сопровождаются политической глобализацией, Хигли и Бартон полагают, что ядро политической глобализации — это процесс усиления взаимодействия между национальными элитами. Новое качество межэлитных контактов заключается в том, что на смену относительно устойчивым альянсам в рамках национальных границ и военно-политических союзов приходит гибкая и меняющая конфигурацию система временных элитных альянсов, пересекающих государственные рубежи. Участники Конгресса по-разному отвечали на вопрос о том, способствуют ли подобные изменения стабилизации демократических форм правления. По мнению Хигли и Бартона, это во многом зависит от характера изменений отношений внутри элиты и в системе “элиты — массы”.

В выступлениях на Конгрессе отмечалось, что глобализация сопровождается снижением возможности национальных элит контролировать национальные экономики, а также отчасти сферы политики и культуры. С одной стороны, постепенное смещение центра принятия решений с национального на наднациональный уровень ослабляет степень влияния на принятие решений общегосударственного масштаба как рядовых граждан, так и сформировавшихся групп давления (интересов). Иначе говоря, в условиях глобализации субъекты принятия решений менее доступны, а их решения — менее понятны для общества. Необходимость предварительной тщательной проработки вопросов закономерно приводит к интенсификации контактов между национальными элитами. Проведение многочисленных саммитов и встреч на министерском уровне, форумов региональных ассоциаций и конференций негосударственных объединений стимулирует формирование взаимозависимых элит. Ряд экспертов, исследующих этот феномен, который С.Хантингтон назвал “Культурой Давоса” (“Davos Culture”), приходит к выводу, что так образуется отчетливо осознающая свою автономность транснациональная элита, слабо подотчетная национальным электоратам, а значит, процессы глобализации усиливают политическую власть элит.

С другой стороны, способность политических элит контролировать национальные электораты снижается. Принимаемые на наднациональном уровне решения нередко стимулируют проведение политики, которая входит в противоречие с интересами национальных электоратов. Отсюда — недоверие и подозрительность последних по отношению к своим элитам, которые выступают объектом критики со стороны популистских движений. То есть опосредованным эффектом процессов глобализации является возвращение элит в состояние неопределенности и высоких рисков, считавшееся нормой в историческом прошлом.

Многие исследователи указали на следующие проявления изменений в системе “элиты — массы”: 1) кризис сложившихся ранее партий и партийных систем в значительном числе стран Латинской Америки, Африки, Южной и Юго-Восточной Азии; 2) отчетливый сдвиг к сторону плебисцитарных форм политической мобилизации в этих регионах; 3) постепенная маргинализация общенациональных парламентов и местных легислатур в связи с усилением влияния неподотчетных национальным электоратам экономических структур, подобных МВФ или МБ; 4) распространение сферы деятельности организованных преступных сообществ на глобальный уровень и неспособность национальных юридических систем обуздать их активность; 5) рост официальной и нелегальной эмиграции из стран, стоящих на пороге социального взрыва и неспособных обеспечить населению прожиточный минимум.

Таким образом, в условиях глобализации власть элит возрастает на наднациональном и снижается на национальном уровне. Однако, как это случалось и в прежние эпохи, данные изменения драпируются риторикой о “демократиза-ции”, а выбор последней представляется свободным выбором электората. Хигли и Бартон высказали мнение, что западные правительства являются легитимно избранными населением и действуют в интересах избирателей. Между тем позиция значительного числа интеллектуалов и рядовых граждан такова: они подозревают, что это миф, тем не менее, большинство все же верит, что даже при использовании современных средств управления и манипулирования общественным сознанием и поведением подлинная демократия возможна. Не случайно элиты поддерживают это заблуждение, выступая за практики непосредственной демократии: поведение рефе­рендумов, реализацию различного рода гражданских инициатив и т.п.

Немало на Конгрессе говорилось и о недальновидном игнорировании тезиса о том, что мирные формы демократического соревнования возможны лишь тогда, когда элиты способны сдерживать их негативные последствия и урегулировать возникающие в его ходе конфликты. Примечательно, что именно в докладе Хигли и Бартона прозвучала критика распространенного представления, что сложившаяся в рамках западных политий модель демократии — предмет “неограниченного экспорта”, а неустойчивость демократической политики, отмечаемая во многих странах в период “третьей волны” демократизации, является временной проблемой. В данной связи ряд участников Конгресса негативно оценивал эффективность усилий по консолидации демократических правительств на фоне их декларативных заявлений о том, что именно демократизация — панацея и чуть ли не моральный императив. Между тем на Конгрессе неоднократно повторялось, что демократизацию вряд ли можно считать атрибутивным следствием глобализации.

По мнению ряда выступавших, на деле следствием глобализации является централизация мировой системы и консолидация политических элит, нарушение в ряде стран норм политической и общественной жизни, усиление плебисцитарной политики, криминализация многих форм национальной и международной деятельности, массовая эмиграция, экологические катастрофы. В этом контексте симптоматична констатация Хигли и Бартона: “Обостряя постановку вопроса и рискуя усилить драматизацию ситуации, все же отметим — наиболее вероятным сценарием глобализированного мира является “грядущая анархия”, если использовать термин Р.Каплана. Именно анархия, а не демократизирующийся мир будет более вероятным следствием глобализации” [Higley Burton 2000].

Второй сюжет связан с характером изменений этических норм государственной службы в связи с осуществляемым в течение последних двух десятилетий реформированием этой сферы как в индустриально развитых странах, так и в государствах третьего мира.

Наиболее значимые изменения этического характера знаменуют переход от ценностей гражданственности, равенства, представительства, ответственности и нейтральности к ориентации на потребителя, на эффективность, соревновательность, менеджеризм и партнерство. Они в той или иной степени затронули область государственного управления и развивающихся стран. Участники Конгресса высказывали опасения, что смещение этических акцентов госслужбы в сторону принятых в бизнесе принципов идет вразрез с традиционными для этой области идентичностью, легитимностью и моралью. Изучению этих тенденций был посвящен доклад профессора M.Ш.Хаке (Сингапур), ставший предметом оживленной дискуссии [Haque M.S. 2000. The New Crisis in Administrative Ethics in Developing Nations: Trends and Implications. Paper for XVIII IРSA World Congress]. Политологи в этих прениях отметили два варианта интерпретации данной проблемы.

1. Этические стандарты госуправления становятся весьма похожими на присущие бизнес-менеджменту, а нормативные различия между двумя этими сферами размываются. Причем идущий в развивающихся странах процесс имплантации в сферу госслужбы свойственных бизнесу целей, стратегий, структур и технологий, а также их рационализация на основе рыночных принципов ставят под сомнение этическую идентичность госслужбы в целом. В рамках новой концепции госслужбы граждане рассматриваются прежде всего в качестве потребителей, а принципы равенства и представительности заменяются на эффективность и соревновательность. Демократические нормы государственной ответственности уступают принципам автономности управленческой сферы, а вместо традиционно присущего госслужбе принципа справедливости утверждается модель партнерства. Эрозия этики госслужбы и ее замена нормами бизнеса может привести к ситуации, когда трудно будет обнаружить различия между государственными учреждениями, предназначение которых — служить обществу, и структурами бизнеса.

2. В связи с вышесказанным граждане могут утратить доверие к институту госслужбы в качестве представляющего интересы граждан. В ряде выступлений на Конгрессе было сказано, что имидж госслужбы как ориентированного на получение прибыли института может в будущем пострадать еще больше. При этом отношение граждан к описываемым изменениям в странах третьего мира неоднозначно. Если состоятельный бизнес-класс поддерживает дрейф госслужбы в сторону рыночных схем организации, то граждане с низким доходом предпочитают видеть в госслужбе институт, в большей степени идентифицирующий свои цели с общественной пользой, нежели с коммерческими интересами. Исследования показали, что степень общественного доверия к госсектору и к его ориентированному на рыночные принципы реформированию упала или остается очень низкой в таких странах, как Аргентина, Бризилия, Чили, Мексика, Бангладеш, Корея, Филиппины, Непал, Пакистан, Индия и Шри-Ланка. Эксперты высказывали мнение, что влияние описанных изменений в административной этике может в конечном счете вызвать сомнения в легитимности госслужбы.

К тому же все это не лучшим образом повлияет на моральные качества и мотивацию государственных служащих. Престижность госслужбы, как минимум, способна подвергнуться эрозии, если они будут больше походить на бизнесменов, ориентированных на получение прибыли. Да и сами госслужащие не в восторге от собственного бизнес-имиджа. Действительно, воздействие негативного образа госслужбы на этику госслужащих было отмечено не только в странах третьего мира, но и в таких индустриально развитых государствах, как Австралия, Канада, Япония, Великобритания, США. В экономически развитых странах источником внутренней мотивации, помимо финансовых побуждений, традиционно был имидж госслужбы и ее идентичность, которые ныне поставлены под вопрос. Однако особенно актуальна задача поддержания на должном уровне этики госслужащих в развивающихся странах, где зарплаты в госсекторе чрезвычайно низки. Таким образом, участники Конгресса отметили: какова бы ни была мотивация госслужащих — деятельность на престижном с их точки зрения поприще или служение обществу, — она подвергается негативному воздействию, связанному с инкорпорированием рыночных ценностей и норм бизнеса в сферу госслужбы [Haque 2000].

—

Уважаемые читатели! Ваши отзывы о данном материале редакция незамедлительно опубликует на этой же странице. E-Mail: info@imperativ.net