ОТ ПОЛИСА  —  К ИМПЕРИИ 

ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ   ДИНАМИКА   ФОРМИРОВАНИЯ АНТИЧНОЙ    ИМПЕРСКОЙ    ГОСУДАРСТВЕННОСТИ   

ФРАГМЕНТЫ  ИЗ  КНИГИ  "АНТИЧНОЕ   ГОСУДАРСТВО: КУЛЬТ,  ПРАВО  И  ИНСТИТУЦИИ  ГРЕЦИИ  И  РИМА"

Книга "Античное государство" ("La Cite antique") французского автора Нумы Дениса  де Куланжа  (Numa Denis Fustel de Coulanges)   впервые  вышла в свет  в 1864 году, и  с  этих  пор  считается классическим произведением европейской историографии. По своему значению она может быть приравнена к таким работам, как "Римская история" Моммзена  или "История эллинизма"  Дройсена. 

Слово "отечество" означало у древних землю отцов, terra patria. Отечеством каждого отдельного человека был участок земли, освящённый фамильной или национальной религией, — почва, где покоились останки его предков, область, над которой господствовали их души. Родным домом, в узком смысле слова,  считался тот участок семейного владения, где находились фамильная гробница и огонь домашнего очага. Однако всеобщим отечеством был город с его пританием (т.е. храмом местных богов,— прим.перев.) и его героями, с его священной территорией  и ритуально  обусловленными границами. "Священная  почва отечества",— говорили греки, и это не было пустыми словами. Эта почва была людям воистину свята, ибо была населена их богами. Государство, город, отечество — не были, как в наше время, лишь абстрактными понятиями; они отражали собой неразрывное единство между определявшими течение всей жизни культами местных божеств и господствовавшими над душами людей религиозными представлениями.

Отсюда, патриотизм древних раскрывается как исключительно сильное чувство, представлявшееся им той высшей добродетелью, в которой, в конечном итоге, совмещались все остальные добродетели. Всё, что было человеку дорого, объединялось для него в отечестве. В нём он имел своё владение, свою безопасность, своё право, свою веру, своего Бога. Теряя отечество, он терял всё. Противоречия между частными и общественными интересами были практически невозможны. Платон говорит: "Отечество — это то, что нас порождает, нас питает, нас воспитывает". И Софокл: "Отечество нас сохраняет".

Такое отечество для человека — не просто место жительства. Если он покидает пределы священных стен, переступает границы священной области, то уже не находит ни религии, ни общественных связей. Вне своего отечества для него не существует  ни организованной жизни, ни права, ни Бога, ни моральной жизни. Только в отечестве он имеет своё человеческое достоинство и свои обязанности. Только там он может считаться человеком.

Отечество держит человека посредством священной связи. Он должен его любить, как любят религию, ему подчиняться, как подчиняются Богу. "Он должен ему полностью предаться, ему всё посвятить и пожертвовать". Он должен его постоянно любить, вне зависимости от личных славы  или безвестности, счастья или несчастья. Он должен любить как его благорасположение, так и его суровость. Сократ, будучи безвинно осуждён отечеством, не перестал его любить. Отечество должно любить, как Авраам любил своего Бога — такой сильной любовью, которой приносится в жертву  даже собственный сын. Но прежде всего за отечество нужно уметь умирать. Грек или римлянин жертвует своей жизнью не ради какого-либо человека или дела чести; он жертвует ей ради отечества. Ибо в случае опасности для отечества последней подвергается и религия. Человек искренне сражается за свой алтарь, свой огонь очага, pro aris et focis, поскольку когда враг покоряет город, то одновременно с этим разрушает алтари, гасит очаги, сравнивает с землёй могилы и уничтожает богов и культы. Любовь к отечеству являлась набожностью древних.

Отечество должно почитаться за драгоценность, и древние не могли себе представить более жестокого наказания, чем лишить человека отечества. Распространённым наказанием за тяжкие преступления было изгнание.

Изгнание означало не только запрет на пребывание в городе, выселение с родной земли: в сущности своей оно представляло запрет на отправление культа — т.е. было эквивалентно тому, что в позднейшие века называлось отлучением от церкви. Для римлян и греков  изгнание человека одновременно понималось как лишение его права пользования огнём и водой. Под огнём понимался священный огонь  жертвоприношений, а под водой — очистительная вода. Таким образом, изгнание ставило человека вне религии. Также и в Спарте человек, терявший гражданские права, отстранялся от священного огня. Так, афинский поэт Софокл вкладывает в уста персонажа одной из своих поэм такое проклятие в отношении изгоняемого: "Да бежит он, гласил приговор, и никогда более не приближается к храму! Да не говорит с ним ни один из граждан, да не приемлет его никто; да не допустит его никто к участию в молитвах или жертвоприношениях; да не предложит ему никто очистительной воды!" В случае  присутствия изгнанника весь дом осквернялся. Человек, принимавший его, становился через прикосновение к нему нечистым. "Всякому, кто с ним вместе вкушал, пил или касался его — должно очиститься",— предписывал закон. Под страхом собственного отлучения общество не допускало изгнанника к участию в религиозных церемониях; культ, священная пища и молитва были ему недоступны; он был лишён своей доли религиозного наследия.

Следует себе представить, что для древних Бог не был вездесущим. Если они и имели  смутное представление о неком универсальном божестве, то это было вовсе не то, что они рассматривали в качестве собственного провидения и объекта призывания. Божества каждого отдельного человека жили в его доме, его округе, его городе. Изгнанник, покидавший своё отечество, оставлял также и своих богов. Нигде более не находил он религии, которая могла бы его утешить или защитить; он более не чувствовал над собой присмотра провидения; он был лишён счастья молиться, а вместе с этим и всего, что может удовлетворить потребности души.

К тому же, религия была источником гражданских и политических прав. Теряя религию  отечества, изгнанник вместе с этим терял и все свои права. Отстранённый от городского культа,  он оставался одновременно лишённым и домашнего культа, что вынуждало его также гасить огонь собственного очага. Он более не владел правом частной собственности; его недвижимое владение и всё имущество отчуждались в пользу богов или государства. Вместе с культом он также терял и свою семью; он переставал считаться мужем и отцом. Его сыновья более не подчинялись его власти;  его жена не была более его женой и могла тотчас выходить замуж за другого. Вспомним о Регуле: Как пленник врага он был приравнен римским сенатом к изгнаннику. Когда сенат попросил его высказать своё мнение, он отказался отвечать, поскольку, будучи изгнанником, он не являлся более сенатором; когда его жена и дети бросаются ему навстречу, он уклоняется от объятий, ибо для изгнанников нет более ни детей, ни супруги:

Fertur pudicae coniugis osculum

Parvosque natos, ut capitis minor,

A se removisse.

Таким образом, вместе с религией и гражданскими правами изгнанник терял также религию и права семьи; он более не имел ни очага, ни жены, ни детей. В случае своей смерти он не мог быть погребён ни на территории своего города, ни в гробнице своих предков, так как уже считался чужаком.

Не удивительно, что древние республики часто позволяли осуждённым избегать смерти посредством бегства. Изгнание представлялось не менее суровым наказанием, чем сама смерть. Римские юристы так и определяли его как разновидность смертной казни.                                    

Ш.13. Патриотизм. Изгнание

В результате целого ряда революций институции старого города-государства были повсеместно ослаблены. То, что они в конце концов оказались полностью разрушенными, не оставив после себя  никаких следов, явилось следствием римского владычества. Одним из подтверждений тому было положение, в котором оказывались народы в случае своего подчинения Риму. 

Прежде всего, нем не следует исходить из категорий современной политики и представлять себе, что различные народы последовательно входили в состав Римского государства,— по аналогии, как  это бывает в наши дни, когда завоёванная провинция инкорпорируется в соответствующее государство, расширяющее таким образом свои границы за счёт включения в свой состав новых территорий. Римское государство, civitas romana, не расширялось за счёт завоеваний; оно состояло исключительно из фамилий, принимавших участие в церемонии ценза. Римская территория, буквально "римское поле" (ager romanus), не расширялось; оно оставалось ограниченным нерушимыми межами, приданными ему некогда царями и из года в год освящаемыми церемонией амбравалии. С каждым новым завоеванием возрастали прежде всего две вещи: власть Рима, imperium romanum, и территория, принадлежащая государству, ager publicus.

До самого конца периода республики никому не могло придти в голову, что римляне и другие народы в состоянии образовать собой единую нацию.  Рим , конечно, мог принять к себе побеждённого, разрешить ему проживание в пределах своих стен и сделать его со временем римлянином; но нельзя было инкорпорировать совершенно чужой народ в состав своего собственного, целую территорию— в состав своей. Основанием тому была не какая-то особая политика Рима, но имевший в древности силу  принцип, от которого Рим— равно как и всякое другое государство— хотел бы освободиться, но так и не смог до конца этого сделать. Так, покорённые народы  не входили  в римское государство, in civitate, но отдавались под римское владычество, in imperio. Они не были связаны с Римом так, как в наши дни провинции— со столицей; Рим знал только две формы отношений между народами: подчинение или союз (dediticii, socii).

Может возникнуть подозрение, что полисные институции побеждённых народов выстояли, что римский мир был большим объединением различных городов, подчинявшихся владычеству одного города. Это, однако, было не так. Римское завоевание несло за собой каждому городу изменения с глубокими последствиями.

С одной стороны, были подчинённые, dediticii, которые посредством высказывания (deditio) передавали римскому народу "свою личность, свои стены, свою почву, свою воду, свои дома, свой храм, своих богов". Таким образом они отказывались не только от власти над своим городом-полисом, но и от всего, что у древних было с этим связано,— т.е. от своей религии и частного права. С этого момента эти люди более не составляли никакого политического субъекта; они более не имели отношения к тому, что характеризуется как общественное. Их город мог продолжать существовать, но как государство он был разрушен. Они продолжали жить  в городе, но без собственных институций, законов или служб. Самовластный  авторитет посланного Римом префекта являл для них выражение внешнего порядка.

С другой стороны, были союзники, foederati или socii. С последними обращались не так сурово. В день, когда они предавались римскому владычеству, в специальном договоре фиксировалось, что они сохраняют свою городскую конституцию и продолжают существование как организованные полисы. Таким образом, они сохраняли в каждом из своих городов собственные конституцию, службы, сенат, пританий, законы, судей. Город-полис считался независимым и его отношения с Римом казались приличествующими двум союзникам. Однако, в текст договора, заключавшегося после завоевания, Рим вносил следующую формулу: maiestatem populi romani comiter conservato. Посредством этих слов независимость союзного города определялась властителем, а расплывчатость формулировки вела к тому, что степень независимости всегда определялась со стороны сильнейшего. Эти города-полисы, считавшиеся свободными, получали от Рима приказы, подчинялись проконсулам и платили таможенным откупщикам налоги; их чиновники отчитывались перед римскими наместниками провинций, которые дозволяли также созыв местных судей. Вообще, в самой природе старой полисной формы управления было заложено то, что она или должна быть полностью независимой, или просто прекратить своё существование. Между сохранением городских институций и подчинением внешней силе имело место противоречие, на которое современный наблюдатель, возможно, не обратит особого внимания, но которое бы сразу бросилось в глаза человеку древности.
Полисная свобода и господство Рима были несовместимы; в данном случае такая свобода могла быть лишь имитацией, ложью, уловкой, годной только для того, чтобы занять людей (формальной административной работой— прим. перев.). Каждый такой полис посылал в Рим почти ежегодно делегацию, так что даже его наиболее скрытые или малозначительные обстоятельства регулировались  римским сенатом. Полисы по-прежнему имели своих свободно избираемых чиновников, архонтов и стратегов; но архонт не имел иного занятия, кроме как вписывания своего имени в общественный регистр для титулования года, а стратегу, бывшему некогда верховным главнокомандующим и главой государства, оставалось лишь надзирать за вывозом мусора и порядком на рынках. Таким образом, полисные институции исчезли как у народов, именовавшихся союзниками, так и у тех, что считались покорёнными; между собой эти народы различались лишь тем, что у первых институции всё ещё сохраняли свою внешнюю форму. В действительности же полиса, как его понимали в древности, уже нигде более не существовало, кроме как в стенах самого Рима.

Когда Рим повсеместно разрушил город-государство, он не заменил его ни на что другое. Рим, лишая народы их институций, не давал им при этом своих собственных, равно как и не задумывался  о создании новых. Ни разу не было создано ни одной конституции для какого-либо народа империи, как и не было желания введения  твёрдых правил,  согласно которым этими народами можно было бы управлять. Поскольку последние не имели отношения к римскому государству, к римскому городу-полису, Рим не обладал над ними каким либо легальным влиянием. Для Рима покорённые были чужаками; в отношении них в распоряжении Рима была та беззаконная  и безграничная власть, что давалась древним полисным правом гражданам в отношении чужаков или врагов. Этот принцип долгое время определял римское управление, методы которого мы хотим ниже представить.

Рим посылал своего гражданина в страну, которая теперь называлась провинцией этого мужа— т.е. областью его службы, его личных полномочий и обстоятельств; таков был смысл слова provincia. Одновременно Рим наделял этого мужа империем (imperium); это означает, что Рим на определённое время отказывался в пользу соответствующего лица от своей прямой государственной власти над данной страной. С этого момента такой гражданин воплощал в своей личности все права республики и являлся в этих обстоятельствах абсолютным владыкой. Он определял величину налогов; ему подчинялись вооружённые силы; он творил право. Его отношения с подчинёнными или союзниками не регулировались никакой конституцией. Он судил самовольно; ему не противостоял никакой закон, включая даже закон провинциалов (ибо он сам — римлянин), ни римский закон, (т.к. он сам судил провинциалов). Для того, чтобы между ним и управляемыми имели место посредничающие законы, последние должны были издаваться им самим, поскольку только он лично мог обязать им подчиняться. Поэтому он и получал империй, облекавший его законодательной властью. Это явилось основанием того, что наместники имели право— и сделали это для себя обычным— при вступлении в провинции в должность издавать книгу законов, называвшуюся  эдиктом, согласно которому они судили и принципам которого  обязывались морально подчиняться.

Поскольку, однако, наместники ежегодно менялись, каждый год менялись и законы, так как изначально закон имел своим источником исключительно волю мужа, только что получившего империй. Этому принципу настолько строго следовали, что приговор, изданный наместником, но ещё не исполненный к моменту отъезда его из провинции, аннулировался простым фактом приезда нового наместника, а процесс должен был начаться заново. 

Наместник, таким образом, был всесилен. Он был живым законом. Если провинциалы хотели из-за жестокости или преступности наместника обратиться к мерам римской юстиции, то могли они это сделать лишь в том случае, когда находился римский гражданин, готовый выступить в качестве соответствующего патрона, поскольку сами они не обладали правом вставать под защиту полисного закона Рима или обращаться в римские суды. Они были чужаками: юридический и официальный язык именовал их перегринами (peregrini); всё, что закон говорил о хостиях (hostis), было применимо и к ним.  

В сочинениях римских правоведов правовое положение жителей империи понимается очень ясно. Они рассматривались как народы, которые уже не имеют своих собственных законов, но ещё не имеют римских. Таким образом, права для них не существует ни в какой форме. В глазах римских правоведов провинциал не является ни мужем, ни отцом— т.е. закон не признаёт за ним ни авторитета супруга, ни отца. Для него не существует земельной собственности; то, что он не может быть земельным собственником, невозможно сразу по двум причинам: невозможно в силу его собственного состояния, поскольку он не является римским гражданином; невозможно вследствие состояния его страны, не являющейся римской землёй и поскольку закон допускает  полномочное право собственности только в границах ager romanus.Об этом правоведы говорят, что "земля  провинций не может являться частной собственностью" и что "люди могут её лишь занимать и использовать". То, что во втором столетии правоведы говорили о земле провинций, относилось и к италийской земле— до того времени, когда её население обрело римское гражданское право.

Таким образом, не остаётся сомнений, что народы, как только они входили в Римскую Империю, утрачивали свою полисную религию, своё управление и своё частное право. Можно, конечно,  допустить, что в своей практике Рим смягчал разрушительность подчинения. К тому же видно, что римский закон, хотя и не давая подчинённым отцовского авторитета, позволял им пребывать в рамках собственных обычаев. Если провинциалу не было позволено называть себя собственником земли, то всё же за ним оставлялось его владение; он обрабатывал землю, продавал её, передавал по завещанию. Никогда не говорилось, что это его земля, но что она как бы его, pro suo. Она не была его собственностью, dominium, но относилась к его владению, in bonis. Рим предоставлял подобным образом для пользы своих подчинённых большое количество уловок и словесных оговорок. Хотя полисные традиции запрещали давать побеждённым законы, гениальный дух римлян не мог допустить того, чтобы общество распалось. В принципе, у провинциалов было отобрано всякое право; в действительности они жили, как бы обладая оным. Но несмотря на это,—  а также терпимость победителей,— все институции побеждённых приходили в упадок и их законы постепенно исчезали. Римская Империя, номинально представлявшаяся под маской республиканской конституции, являла собой уникальную картину, когда лишь один город-государство сохранял свои институции и своё право; все остальные,— что означало восемьдесят миллионов человек,— не имели более никаких законов, или по крайней мере таких, что признавались бы со стороны властвующего города. Правда, и тогда мир вовсе не обязательно должен был являть собой полный хаос, и в конечном итоге общество, где не было законов и принципов, удерживалось с помощью силы, принуждения и договора. 

Так выглядели последствия римского владычества для народов, один за другим становившихся его объектами. Всё, что напоминало о городе-государстве, исчезало: сначала религия, затем форма правления, и, наконец, частное право. Все, уже давно качавшиеся, полисные институции были в конце концов разрушены. Однако, ни новый общественный порядок, ни новая система управления не заменили тотчас того, что исчезло. Между моментом, когда город-государство предстал людям в начале своего распада, и тем, когда последние заметили зарождение некого нового общественного порядка, было время затишья. Нация не являлась непременным наследником города-государства, поскольку Римская Империя не имела с нацией ничего общего. В гораздо большей степени это было свободное смешение народов, где истинный порядок имел место лишь в его самой центральной точке, тогда как порядок в других частях Империи был искусственным и нестабильным, и мог поддерживаться лишь посредством жёсткого принуждения. Подчинённые народы смогли конституироваться в организованное единство лишь после того, как со своей стороны  добились участия в тех правах и институциях, которыми Рим хотел распоряжаться единолично; для этого они должны были стать гражданами римского города-государства, добиться в нём общественного положения, переселиться в него, и даже изменить самих себя с тем, чтобы стать с Римом совершенно едиными: это был длительный и сложный процесс.

V.2.4. Рим повсеместно разрушает город-государство