КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО  ГОСУДАРСТВА И  РЕГИОНАЛИЗМ
 

( НА  ПРИМЕРЕ  СРАВНИТЕЛЬНОГО  АНАЛИЗА ЕВРОПЫ  И  РОССИИ )
 

Системный кризис государства всегда предвещает собой  появление новых  форм политической субъектности. В случае  современных Европы и России начальный характер этой новой субъектности задаётся к тому же типологически схожими обстоятельствами. Так, в Европе наблюдается, с одной стороны, стремление к объединению, с другой же — усиление регионализма. Это противоречие пытается разрешить Брюссель, но его собственный политический авторитет здесь явно недостаточен. То же самое мы видим в России: стремление к имперской реинтеграции и одновременный рост национального и регионального сепаратизма. Причём в данном случае реальная власть Кремля в России не больше, чем власть Брюсселя в Европейском Союзе.
Регионализм повсеместно требует себе от центральных властей больше хозяйственной автономии, а в случаях, когда он сопряжён с национализмом, то, подчас,  и полной политической независимости. Повсеместное усиление регионалистских тенденций совершенно естественно, поскольку связано, не в последнюю очередь, с демографическим ростом: ведь всякая форма администрирования имеет свои "количественные" пределы. 
Укрупнение политической системы и рост населения приводят к периодическим кризисам в общественной самоорганизации, вызывают появление новых субъектов интереса. Сегодня старые политические структуры уже не справляются со всей массой проблем чрезвычайно усложнившегося общества. И именно здесь предлагает свои условия регионализм, беря на себя инициативу локальной власти, непосредственно связанной с интересами местного субъекта общественного права.
В том, что такой (т.е. местный) субъект стремится к политической автономии, нет ничего удивительного, ибо к этому его толкают интересы защиты собственного жизненного пространства. Проблема же здесь состоит в том, что чистая автаркия в региональном масштабе сегодня невозможна без того, чтобы общество не утеряло динамики своего развития, не оказалось на "задворках истории". Таким образом, возникает дилемма субъективной независимости при одновременной включённости в объективный цивилизационный процесс.
Эта дилемма, однако, не является фатальной, и история не раз демонстрировала конкретные возможности её разрешения в различных обстоятельствах. Так, распад Римской империи как отжившей формы социально-политической организации Большого пространства сопровождался как ростом регионализма (т.е. возникновением независимых от бывшего имперского центра национальных политических образований), так и парадоксальным усилением культурной интеграции народов всего постримского пространства,—  в результате чего сложился совершенно новый социальный порядок, известный как средневековый феодализм.
В известной степени аналогичный процесс наблюдался в России после падения романовской империи: так, уже после Февраля региональные власти, совершенно неожиданно для себя, обрели практически полную автономию, но при этом постромановское Большое пространство было вновь объединено на базе политического договора между новыми субъектами общественного права — т.е.  между Советами как фактически прямыми выразителями региональных интересов. В данном случае мы имеем ввиду не сходство европейского Средневековья с Советской системой, а то, что субъекты регионального интереса всегда могут найти адекватные формы многостороннего политического договора, соответствующего историческим обстоятельствам.
Сегодня одно из основных противоречий центра и регионов (как в Европе, так и в России) состоит в том, что государство, манифестируемое центральной властью, всё более становится на службу интересов крупных частных финансово-промышленных групп, где объединён международный капитал, тогда как большая часть граждан, укоренённая всё же в местных экономических, культурных и экологических инфраструктурах, вынуждаема в подобных обстоятельствах обращаться к поиску новых методов  эффективной общественной самозащиты.  
Проблема выбора обществом адекватных средств для отстаивания собственных интересов состоит, в данном случае, в  том, что правовые начала демократической культуры были заложены ещё в эпоху, когда гражданская община обладала реальным идейным и политическим влиянием, а государство выражало интересы национального собственника, тогда как в условиях  современного либерального государства вся система национальных гражданских правовых институтов фактически перерождается в функциональную часть интернациональной рыночной системы, и таким образом сама политика превращается из формы общественного служения в частный менеджмент. 
Общество, теряя нравственный и социальный контакт с официальным государством, вновь обращается к собственной "органической" инициативе, возвращающей в, том числе, само общественное сознание к  реально ощутимым пропорциям конкретного   пространства обитания. Похоже, что сегодня единственным неоспоримым аргументом в пользу известного обуздания всё возрастающих аппетитов потребительской стихии является всё та же экология : так, эко-система планеты просто не выдержит, если средний китаец станет потреблять столько же промышленной продукции, сколько сегодня потребляет средний американец. 
Отсюда требуется ограничение рыночных механизмов, ибо без этого невозможно остановить соответствующее производство. Однако сделать это с помощью государства, которое само является фактическим клиентом международных кредитно-финансовых институций, как раз патронирующих мировой рынок, не представляется возможным по чисто принципиальным соображениям. Однако же, реально ограничить рынок— в том числе рабочей силы, и даже культуры— могла бы региональная, почвенная  власть,— при наличии соответствующих полномочий. 
В принципе, за такие полномочия уже давно идёт борьба во многих регионах Европы, а теперь этот процесс начался и в пространстве бывшего СССР. Реализация таких полномочий вполне предусматривается нормами истинно демократической культуры, и теперь вопрос часто заключается уже в том, каким образом можно настоять на исполнении современным государством этих норм. Иными словами — как вернуть общинам их реальную политическую субъектность?
Лично нам представляется, что борьба общественных сил за новые формы репрезентативной политической субъектности должна включать в себя сильный зелёный фактор, конкретизирующий сферу коммунальных интересов в терминах экологически приемлемой среды обитания. В принципе, именно зелёная власть общин — т.е. полномочия на запрет экологически вредных для конкретного региона проектов — может стать началом новой политической культуры, призванной утвердить естественные пропорции "органической" демократии.