ЧТО  МОЖЕТ  ПРИДТИ  НА  МЕСТО  НАЦИОНАЛЬНОГО  ГОСУДАРСТВА?

ПРАВИТЕЛЬСТВА В ЕВРОПЕ УТРАТИЛИ ДОВЕРИЕ К СВОЕЙ ИСТОРИИ И СВОИМ СТАРЫМ СИМВОЛАМ  

Вильям Уоллес (William Wallace): профессор Лондонской Экономической школы. Настоящий текст представляет собой часть доклада в рамках форума "Грани Нации", организованного Центром прикладной политологии (Берлин, июнь 1998 г.).  

По всей Европе национальное государство находится в кризисе. Удобные мифы национальной истории, как они подавались нашими родителями, больше не правдоподобны; однако, у нас отсутствуют альтернативы, с помощью которых мы могли бы убедить  собственных детей в том, что все они принадлежат к национальным сообществам. Тем временем, во всех городах Европы расовое, этническое и религиозное многообразие стало реальностью. Правительства вынуждены иметь дело с щекотливыми вопросами национального самосознания и политического гражданства. Границы и КПП, разделявшие национальные государства, отменены. Национальные валюты — некогда символы верховной власти национальной экономики — скоро исчезнут. Нам больше не нужно огромных армий, бывших прежде эквивалентами вооружённых наций. Нам также не нужно государственных промышленных предприятий, предохранявших от безработицы большую часть населения. Правительства должны заново определить понятия нации и государства и задуматься о том, каким образом было бы лучше всего их совместить. 

Тем не менее, уже и раньше имели место кризисы и болезненные попытки нового определения понятий нации и государства. К величайшим мифам национализма в XIX веке относится тот, что утверждает  вечность наций и право каждой из них на собственное, суверенное национальное государство. История учит, что все нации, имеющие длительную национально-государственную традицию — к примеру, Великобритания или Франция, — способствуют росту национального самосознания в целях обеспечения в отношении себя лояльность населения, проживающего в рамках их границ. Там, где княжества  и империи выходили за рамки языковых, культурных и религиозных границ — как в Центральной и Восточной Европе, — само определение нации было политической претензией, зачастую конкурировавшей с другими политическими претензиями, например территориальными или на независимую государственность. 

Национальное самосознание сформировалось в рамках воспитания, через развитие (или открытие) национальной истории и активное вмешательство модернизированного  государственного управленческого аппарата. Для каждого нового поколения всё это должно  воспроизводиться заново: или через программы государственных школ, или же через поддерживаемые правительствами символы национальных сознания и государственности. Существенная причина современного кризиса национального государства лежит в том, что все европейские правительства утратили доверие к старой истории и старым символам, но при этом вовсе не уверены в том, что должно придти на смену.

Кризис государства во многих отношениях представляется более тяжёлым, чем кризис нации. Сто лет назад к важнейшим функциям государства относились оборона государственной территории, охрана в стране права и законности, чёткое разделение между гражданами и иностранцами, установка обменного курса между собственной валютой и иностранными банками, поддержка и защита национальной экономики, взимание налогов и их использование в качестве инвестиций на общественные нужды или в рамках программ социального государства. Суверенное государство обладало высшим авторитетом в вопросах безопасности, общественного порядка и хозяйственной политики. Но теперь все эти функции делятся вместе с другими правительствами или же должны отойти к европейскому или глобальному рынку. В Маастрихтский договор  регулирует вопросы поддержания внутренней безопасности, права и юстиции, налогообложения, гражданских прав, пограничного контроля, денег, внешней и оборонной политики. 

Между  национальным  государством  и  глобализацией

Раньше государство и нация были связаны системой образования, гражданством, военной службой и социальным государством. Государство предоставляло безопасность и в ответ требовало лояльности. Бисмарк в Германии и Ллойд Джордж в Великобритании поняли, что их тогдашние государства не смогут обеспечить — ни в мирное, ни в военное время — лояльности к себе масс городского рабочих, если тем, как гражданам, не будет предоставлено экономических преимуществ. Правительства, желавшие реформировать социальное государство или сократить пенсии по старости, расширили узы, связывавшие национальное сообщество в едином государстве. Наши социальные системы были созданы для века, ознаменованного тяжёлой индустрией, массовым обществом, подчинением женщины и относительно низкой продолжительностью жизни. Они не соответствовали такому веку, где основное количество новых рабочих мест создаётся в сфере сервиса, информации и коммуникации и  где постоянно растущая часть населения на протяжении своей трудовой жизни вынуждена неоднократно менять место работы и обретать новую квалификацию.

Существенный парадокс состоит в том, что наши граждане желают пользоваться преимуществами развития глобального рынка и коммуникаций, но при этом без утери безопасности и чувства причастности к самостоятельным национальным сообществам, которые это развитие как раз и подрывает. Граждане взирают на свои правительства с надеждой, что те защитят их от сил глобальных экономических и социальных перемен, и одновременно хотят пользоваться возможностями, которые им эти силы предоставляют: дешёвыми путешествиями и средствами коммуникации, а также растущими доходами в случае тех, чьи профессиональные знания пользуются особым спросом. Глубочайшая пропасть, возникшая в нашем обществе, пролегает между теми, кто имеет требуемое образование, профессиональную квалификацию и возможности извлекать из международной интеграции прибыль, и теми, кто находится на стороне проигравших — тех, кто не принимает в глобализации участия, теряет рабочие места, у кого снижаются доходы и сокращаются государственные пособия. Те, кто держится национального государства — это одновременно те, кто неквалифицирован и не имеет работы, кому недостаёт социальной и экономической безопасности. Это те, кто вновь призывает "золотой век", в котором, якобы, государство заботилось обо всех своих гражданах, а правительства строго различали между защитой, которую они предоставляли гражданам, и наказаниями, применяемыми в отношении чужаков.

Второй парадокс состоит в том, что лояльность, идентичность, представительность и ответственность — т. е. демократические начала современного национального государства — всё ещё, несмотря на трансформацию рынков, производства, отношений владения и форм социальной коммуникации, остаются значительно увязанными с местными и национальными правительствам. Так, к примеру, ежегодно в первую неделю августа  треть населения Нидерландов покидает страну и считает при этом само собой разумеющимся, что посещаемые во время отпуска места находятся в дружественных странах и вполне безопасны. Четверть британских наёмных работников занято в иностранных фирмах. Тем не менее, люди воспринимают себя, скорее, голландцами или британцами, чем европейцами или даже гражданами мира. На выборах избиратели голосуют в соответствии с тем, как правительства управляют не подвластными ими более экономическими системами, или же как они, несмотря на открытые границы, поддерживают внутренний порядок.
Каким же образом в подобных обстоятельствах должны наши правительства найти новое национальное сознание, которое, при обусловленности европейскими правилами, будет соответствовать глобальной экономике, а также реалиям мультикультурных обществ, образующихся в результате растущего числа межнациональных браков и миграций? Многие из старых символов и механизмов утратили своё значение. А некоторые из них — как, к примеру, националистический миф об общем происхождении и национальных стереотипах — приведут, в случае обращения к ним, к катастрофе.  Для национального сознания мы должны найти новое основание, или, точнее выражаясь — основание, дающее возможность определения местных и национальных сообществ, члены которых разделяют чувство совместной идентичности и общих целей.

Часть решения состоит в том, чтобы допустить и обнадёжить сложносоставную идентичность и лояльность. Национальное государство XIX столетия требовало абсолютной лояльности, сочетавшейся с абсолютным суверенитетом. Сейчас  этот суверенитет стал относительным, и нашим политикам следовало бы подвинуть своих граждан на принятие различных форм совместной идентичности на разных уровнях. До сих пор правительства предпринимали явно недостаточно усилий для поддержки европейской идентичности. Не хватало символов, и Европейский Союз для многих правительств был, скорее, полезным "козлом отпущения", чем вещью, которой могли бы все гордиться. Может быть, евро, став реальностью и символом, сможет обусловить первые изменения в сознании населения, но одного этого не хватает. Многочисленные молодёжные обменные программы усилят в молодом поколении чувство проживания в едином сообществе. Отношения между Францией и Германией изменились на протяжении жизни всего лишь одного поколения — через интенсивный обмен и целенаправленные усилия обеих правительств к совместной работе и чёткой демонстрации результатов этой работы вовне. Сегодня только три процента всех европейских студентов обучаются какое-то время за границей. Если бы нам удалось удвоить это количество — это было бы нашим вкладом в расширение европейской идентичности.

Возрождение  региональной  идентичности

Другую часть решения проблемы можно сейчас наблюдать в возрождении в национальных государствах региональной идентичности. Идентифицировать себя с каким-либо регионом, где проживает три-пять миллионов человек, значительно легче, чем с государством в сорок-пятьдесят, или даже восемьдесят миллионов жителей. И поскольку оборона страны и защита её экономики больше не является приоритетной задачей государства как такового, последнему было бы целесообразным сосредоточиться на развитии регионов и уже на этом уровне строить партнёрство между производством, университетами и правительствами. Великобритания как раз готовится к тому, что Шотландия и Уэльс обретут вскоре собственные правительства, представляющие их интересы и усиленно подчёркивающие их идентичность. Следует считаться с тем, что северные и западные графства Англии также ориентируются на этот пример и будут требовать аналогичного подхода. В течение определённого времени будут сохранять собственную идентичность и  восточные земли Германии. Вероятно, федеральному правительству, после объединения страны, было бы мудрее допустить и даже поддерживать эту идентичность, чем навязывать западногерманские условия и институции сопротивляющемуся восточногерманскому населению. 

Окончательное решение требует, однако, чего-то большего. Оно требует нового определения национального сознания, более выражающего себя в демократических правах и гражданстве, чем в этнической принадлежности и культурном наследии. Если мы не пойдём по этому пути, то станем заложниками политики, разделяющей людей и позволяющей "урождённым" безработным вымещать своё недовольство на "инородных". В странах Европы уже сегодня живёт десять миллионов мусульман, из которых многие здесь родились. Почти три миллиона европейцев — турецкого происхождения, полтора миллиона — марокканского. Помимо этого, имеется такое же число людей, чьи родители, или родители родителей, иммигрировали из Алжира, Пакистана, Индии, Бангладеш, Западной Африки или Китая. Молодое поколение вырастет или же европейцами — как немцы, голландцы, французы или бельгийцы, или же отчуждёнными инородцами, не принадлежащими ни к нации, в которой они родились, ни родителям, которых они оставили.

Здесь следует заметить, что Великобритания и Нидерланды дают пример, на который могли бы ориентироваться другие европейские государства. Мы определяем британского гражданина через его рождение и гражданские права, вне зависимости от того, были ли его родители поляками, украинцами, китайцами или нигерийцами. Относительно принадлежности к нации следует решать, исходя из факта признания гражданских обязанностей, наличия постоянного места  жительства на территории государства и участия в национальном сообществе и хозяйстве. С другой стороны, гражданские права, включая полное принятие в национальное сообщество, должны быть расширены. Это — наиболее сложная часть в новом определении наций, с которой сталкиваются наши правительства. Однако, во многих отношениях она играет ключевую роль в создании стабильного и безопасного сообщества для будущего многоликого поколения.